Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Василий испытывал то же чувство. По-видимому, холод не только сделал медлительными его движения, но и сковал его ум — иначе нельзя объяснить такое глупое поведение. Графа не подстрелили, видимо, только потому, что люди Павла не могли поверить в такую глупость и застыли в изумлении.

Василий поставил Павла на ноги и отряхнул его одежду.

— Прости, но никто не может ее бить, кроме меня. Я этого не выношу.

Такая позиция была вполне понятна Павлу, но тут Александра, до сих пор молчавшая, вдруг обрела голос:

— Вы об этом еще пожалеете, Петровский.

Василий даже не взглянул в ее сторону:

— До сих пор ты молчала, баба, так молчи и дальше!

Насторожившись, Павел по очереди оглядел их, но внезапно его настроение изменилось, и, почти улыбаясь, он обратился к Василию:

— Ну что же, сам понимаешь, это влетит тебе в копеечку, кардинец. Граф вздохнул:

— Я так и думал.

Глава 20

Еда была сытная и обильная, но Василий желал только тепла. Он продрог до костей и никак не мог согреться, несмотря на то, что посреди комнаты возвышалась жаркая глиняная печь.

Принадлежавшая Лятцко единственная хата в деревне состояла из одной большой комнаты, служившей местом для сходок. Остальные обитатели селения ютились в жалких лачугах, способных вместить только одну семью.

Руки Василия согрелись, и онемение прошло, но снег набился в сапоги, ноги промокли и все еще оставались ледяными. Он понимал, что в мокрой одежде не согреется никогда, и опасался, что Александре приходится еще тяжелее.

Но у нее не вырвалось ни одной жалобы. Девушка ни на кого не смотрела, а Василия не замечала особенно старательно. Скрестив ноги, она сидела на походной койке, держа тарелку с едой на коленях, и время от времени пальцами отправляла в рот очередной кусок. Предложенная ей ложка лежала рядом на одеяле. Похоже, она даже не знала, что с ней делать.

Василий уже почти привык к ее застольным манерам, но хозяева были явно удивлены. Даже у горных разбойников манеры были лучше, чем у его невесты.

Но сейчас граф был даже рад этому, потому что они приняли Александру за крестьянку и сбросили со счетов. Более того, он свернул бы ей шею, если бы она вдруг обнаружила лучшие манеры. Александра по-прежнему была в толстом и грубом шерстяном плаще, застегнутом до самого горла. В ярком свете Василий заметил, что на груди он насквозь промок и покрыт пятнами, видимо, оттого, что ее ткнули лицом в снег.