Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Только у меня имеются и собственные соображения.

— Какие?

— Этот муженек — он ведь актер, верно? У него репетиции каждую пятницу, вот он и приезжает домой поздно. Провалиться мне на этом месте, если актеры не пользуются гримом! — Марино выдержал паузу. — Что скажете?

— Скажу, что актеры гримируются только для генеральных репетиций и для спектаклей.

— Черт, верно. — Сержант медлил, собираясь, видимо, поразить меня силой мысли. — Все верно. А Петерсен говорит, что именно вчера у него была генеральная репетиция и именно с этой репетиции он якобы вернулся и якобы нашел свою жену мертвой.

Короче, мой внутренний голос подсказывает…

— А вы взяли у Петерсена отпечатки пальцев? — резко перебила я.

— Нет, черт побери, я тут всю дорогу спектаклем наслаждался!

— Пожалуйста, положите образец в пластиковый пакет и, как только подъедете, передайте мне.

Марино не понял, куда я клоню.

Я не стала объяснять — настроения не было.

На прощание Марино произнес:

— Не знаю, когда смогу заехать.

Работы вагон. Чувствую, проторчу тут целый день.

Все ясно: до понедельника ни Марино (бог с ним), ни отпечатков (а это уже хуже) мне увидеть не светило. Сержант напал на след — на этот след нападают все полицейские, не обремененные интеллектом. Будь муж погибшей хоть святым Антонием, находись он хоть в другом полушарии на момент убийства, для копов он — первый (хорошо, если не единственный) подозреваемый.

Конечно, случается, что мужья отравляют, забивают до смерти, режут кухонными ножами или стреляют из именного оружия в своих жен, но вряд ли найдется муж, который, желая избавиться от жены, станет ее связывать, насиловать и медленно душить.

Соображала я все хуже и хуже.

Удивляться было нечему — я была на ногах с полтретьего ночи, а уже пробило шесть вечера. Полицейские давно уехали. Вандер свалил еще в обед. Почти одновременно с ним ушел Винго, один из моих помощников в анатомичке. Я осталась в морге одна.

Вообще-то, я не выношу шума, но сейчас тишина, в прямом смысле мертвая, действовала мне на нервы.

Меня трясло, руки стали ледяными, ногти посинели. Я буквально подпрыгивала от каждого телефонного звонка."

"Охранники в морг всегда выделялись по остаточному принципу, и никого, кроме меня, это не волновало. На мои жалобы не реагировали. В морге, рассуждали чиновники, красть нечего: даже если устроить «день открытых дверей», сюда и на веревке никого не затащишь.