Устраивает?
— А то! — облегченно выдохнул Поликарпыч, пряча доллары в карман. — Ты токо плати — поедем куда хошь, и ни одна собака не узнает. Когда начнем?
— Как только, так сразу, — неопределенно буркнул я. — Не торопи события…
За две недели наблюдения мне удалось без особых потуг вывести систему функционирования предприятия, обосновавшегося на моем подворье, а также с достаточной степенью достоверности установить, кто является хозяином всего этого безобразия.
В усадьбе почти всегда находились девять мужиков и две дамы в возрасте, которые, судя по всему, им прислуживали.
Определить национальность с такого расстояния было проблематично, но тот факт, что все — в том числе и дамы — являются детьми Кавказских гор, сомнения не вызывал. Эти дети вели себя так, словно находились в родном ауле, заброшенном на три с половиной тысячи метров над уровнем моря. То и дело резали баранов возле моей прекрасной баньки, чадили шашлыками — здоровенный мангал непрерывно дымился у крыльца, — раз в неделю завозили два ящика водки, а по двору постоянно разгуливали двое субъектов с автоматами, меняясь через каждые четыре часа.
То ли фуры охраняли, то ли себя — непонятно, но факт сам по себе возмутительный донельзя. Как же так?! Куда родные правоохранительные органы смотрят? Органы, как показало наблюдение, смотрели сквозь пальцы. Два раза за четырнадцать дней — по пятницам, с утра-к калитке моего дома подъезжала белая «шестерка», из нее выползал толстый мент с майорскими погонами и три раза жал на кнопку звонка.
Из дома неспешно выходил мужлан — самый старший, судя по почтительному поведению окружающих, — приоткрывал калитку, ручкался с ментом, вручал конвертик и, обаятельно улыбаясь, торчал у калитки, пока посетитель не убирался восвояси. Морды с автоматами при этом элементарном акте низовой коррупции никуда не прятались — лениво отходили под навес, где у меня был оборудован уголок с макиварами и грушей, и курили там, пока старшой не выпроваживал незваного гостя.
Однако одиннадцать горцев для скромного жилища, в котором я год назад обитал один-одинешенек, согласитесь, явно многовато. Все мужики были примерно одинакового возраста — от двадцати пяти до тридцати, а дамы им в матери годились: этакие усатые носатые толстые халашки, в полосатых шерстяных гетрах, перепоясанные кучей пуховых платков. С мужиками дамы практически не общались — только по делу.
