Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Собрать вещи и свалить отсюда, сколько можно в этом говне вариться, видеть эти дворы, где они когда-то гуляли со Светкой, этот ДК, эти леса, объявления, рынок.

Рома сперва заезжает к Нике, хочет предложить и ей уехать. Ему не по себе, когда он представляет, что она останется в Староалтайске. И в целом Рома не может понять — зачем было привозить ее, раз она так всем мешает? Неужто из-за наследства? «Там столько после Дагаева осталось, ты не представляешь», — сказал ему как-то один из егерей по пьяни.

Однако Ники дома нет.

Кровать застелена, на кухне чашка с недопитым чаем, в раковине блюдце, в помойке кусок торта: розовый крем, кофейные коржи, отвалившаяся кривая розочка, все облеплено рыжими мелкими муравьями. Чайник холодный. Рома набирает ей: длинные гудки, но трубку Ника не берет.

Он снова проходится по квартире, даже заглядывает под кровать.

Нет никого.

У Ромы гадкое дежавю. Могли ее затолкать в багажник и увезти в лес, как она рассказывала в голосовых? Или держать где-то, как держали Свету? Могли ли они поднять руку на дочку Дагаева? Конечно, могли, те «семеро», как назвала их Ника, сами в свое говно про духов не верят ни хрена.

Они зарабатывают деньги, а Ника для них — досадная помеха.

Он обыскивает квартиру в поисках записки. Еще раз проверяет сообщения — нет, Ника не писала, хотя всегда предупреждала, если куда-то собиралась. Последнее голосовое приходило два дня назад.

Он набирает Нике еще раз. Из шкафа за зеркалом слышно тихое жужжание, и Рома, холодея, заглядывает внутрь.

Там куртка Ники, ее шапка и рюкзак. Спина у куртки мокрая, на рукавах серые росчерки грязи. В рюкзаке документы и кошелек. Следов взлома на дверном замке нет, следов борьбы нет тоже, но Ника могла открыть кому-то.

Все это странно.

Рома забирает рюкзак, прыгает в машину и едет к Китаеву.

— Ника не у вас? — спрашивает сразу с порога.

Китаев манит его за собой вглубь дома, и Рома, хоть и не собирался заходить надолго, разувается. Кроме них в доме никого. Мария Леонидовна уехала к подруге, говорит Китаев.

А у меня от ее подруг башка болит.

На комоде в коридоре стоит большой старый бубен. На нем рисунок — такой же, как на Никиной руке.

— Красивый, да? — Китаев легонько стучит по нему пальцами. — Говорят, Дагаев его сделал из человеческой кожи.

— Так это бубен Дагаева? — удивляется Рома.

Китаев кивает — отчего-то безумно довольный.

— Широкова ночью убили, представляешь, — он идет на кухню. Выглядит хуже обычного, передвигается с трудом.