Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Где же здесь справедливость? Расскажи о нем правду, и пусть он тоже сядет на нару!

Смидович покачал давно не мытой головой:

– Нет.

– Почему? Ты ответишь за двоих. Зачем тебе это?

– Пан Гизберт делал святое дело: он возвращал Польше поляков. И то не просто поляки. Каждый из них – зерно, из которого вырастет колос. А каждый колос родит потом десять колосьев. Поднимется целое поле! То боёвцы, они отвоюют независимость Польши. Люди, которых мы с паном Бенедиктом выпустили на волю, станут жить в своей стране. Где не будет вас, русских…

Смидович умер от скоротечной чахотки, не дождавшись окончания следствия.

Молчали и другие поляки. Вместе с Гизбертом выходил из-под удара и Ялозо. Единственной уликой против него были предсмертные записки Голунова. Этого не хватало для суда. Ну оговорил со зла… Корсаковские «иваны» тоже не свидетели: двое убиты, третий сбежал.

Фому Каликстовича сгубила неосторожность. Жандармы обыскали его дом и ничего не нашли. Тогда Лыков повторно обшарил жилище. Тайник обнаружился в теплой уборной, в двойном потолке.

Там лежало несколько собственноручных писем Гизберта с указаниями, как именно учинять побеги. Находка решила судьбу обоих чиновников. Статского советника приговорили к бессрочной каторге, титулярного – к двенадцати годам. Отбывать наказание их отослали на Кару.

Лыков сворачивал свои дела. Господин Белый уже вернулся и заступил в должность. В Корсаковске снова начали пороть каждый день… Сыщик ждал корабля. Вещи его были упакованы, прощальные визиты сделаны.

В эти суетные дни состоялась его последняя встреча с Инцовой. Акушерка пришла, как всегда, одетая в простое ношеное платье, без следов косметики. Держалась она спокойно и приветливо. Кажется, старалась скрыть грусть…

– Алексей Николаевич, спасибо вам! От всех несчастных спасибо! Сахалинцы не избалованы вниманием и добротой начальства. Вот вам на память о нас банка варенья. Сама сварила, из моховки – в России такого нет.

И выставила на стол посудину с чем-то малиновым.

Лыков был уверен, что после той сцены с Глазенапом акушерка к нему не придет.

Он был застигнут врасплох и ляпнул сдуру:

– Не желаете тоже в Петербург? Наверное, есть там дела. Остановитесь у нас в доме, так дешевле. Билет я выправлю.

– А зачем мне в Петербург? – с вызовом спросила Клавдия Провна."

"– Ну… имеются же у вас культурные запросы. Лекарств еще можно прикупить, которых здесь нет. И самой, извините, показаться докторам.

– А зачем показываться докторам?

– Вы же христианка.