Будто камень в голову прилетел! Очнулся через несколько секунд, ничего не соображаю… Тут слышу рядом звон стали. Пытаюсь встать, меня мотает, и круги перед глазами. Кое-как поднялся, вижу: Калина один бьется с двумя. В правой руке у него кинжал, а в левой нагайка. Товарищ мой – из пластунов, и нагайка у них опасное оружие. Пока я приходил в себя, Калина башибузуков уже одолел. Одного заколол, а второму нагайкой выбил глаз и в плен захватил. Если бы не он, мне, бесчувственному, голову бы отрезали… Потом, через две недели, когда дрались с турецкой разведкой, вышел другой случай.
Показалось мне, что один противник целит прямо в Калину, и я его оттолкнул. Тут выстрел, и свинец пролетел между нами. То ли спас я товарища, то ли нет – в бою не поймешь. Скорей всего турок и без меня бы не попал. Но Калина всем объявил, что Лешка Лыков уберег его от смерти. Видно, хотел поощрить, чтобы не чувствовал я себя в долгу. Но я-то знаю, что это не так!"
"Об округе. Кого только тут нет. Например, имеются два брата, персидские принцы.
Есть парочка знаменитостей из судебной хроники. Самое же тягостное впечатление производят бывшие благородные. Настоящих каторжных работ для них не бывает. Грамотные в нехватке, и всех их разбирают по канцеляриям. Лес валят простые люди, а интеллигенты пишут об этом отчеты. Их каторга – это постоянный страх унижения и телесного наказания. Годами! Любое ничтожество в фуражке с кокардой может их выпороть… И от этого страха благородные спиваются быстрее обычных.
Я убеждаюсь тут, что люди в массе своей слабы и в несчастье неприглядны.
Цинизм невозможный. Помощь ближнему исключена. За двугривенный многие, большинство готовы на все. Нет ничего святого, милого сердцу, все подобное вызывает лишь злую насмешку. Мертвый остров, на нем умерли все нормальные человеческие чувства. Очень трудно бывает оставить в себе крупицы уважения к человеческой породе, когда поживешь в каторге. Сплошная грязь. Общее желание у всех – напиться. У многих еще – играть в карты до безумия.
Если кто покатился вниз, не только не поддержат, но и воспользуются. А все равно их жалко, даже таких. И им Бог дал душу, и они страдают. Бесправные. Где та черта, где граница между необходимой строгостью и излишней жесткостью? Не знаю. Это главная моя здесь трудность.
Иногда только, когда каторге особенно плохо, она способна огрызнуться. Обычно она мстит за жестокость. Но как же надо ее достать. Есть невидимая спайка, секретный от всех вольных людей закон.
