Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Видит Бог, я никогда не желал ему смерти…

Наконец выхожу и решительным шагом иду в направлении двери. Мне открывает Денис. Он серьёзен и собран. Под глазами круги недосыпа.

Говорю ему:

— Может, покурим?

Он молча кивает. Выходит во двор. Достаю сигареты, даю ему пачку. Мы, прикурив, продолжаем молчать. У карниза чирикают ласточки. А в газоне заводят вечерние трели сверчки.

Вдруг Дениска бросает:

— Это всё я виноват! Я их свёл. Если б я знал, что такое случится.

Повернувшись, я вижу слезу у него на щеке. Он со злостью её вытирает.

Понять не могу, о чём речь? Он их свёл? Разве?

Но, не пытаюсь дознаться. А просто кладу ему руку на шею. Туда, где кончаются волосы. И тереблю, как щенка.

— Ты ни при чём, слышишь?

Его раздражение рвётся наружу со всхлипами, с дымом из лёгких. Он кашляет. Я отбираю его сигарету. Гашу. Обнимаю его крепко-крепко.

— Ты ни при чём, так случилось.

Мы стоим неподвижно. И я вижу Машку в окне. Эта фурия здесь? Что ж, придётся «бодаться»."

"В доме уютно. И пахнет приятно. Я разуваюсь, вдыхаю поглубже.

Иду сквозь прихожую. Лестница вверх начинается здесь, в коридоре. Деня сказал, Настя там, наверху. Может, спит? А, может быть, просто лежит, отдыхает. Как бы там ни было, знаю, что мне очень нужно увидеть её. Эта потребность сильнее меня. И, услышав настойчивый голос, иду напролом.

— Самойлов! Тебя ещё здесь не хватало? Ты зачем явился? Тебя кто-то звал? — злится Машка. И стоит, будто в доме хозяйка — она.

Я гляжу исподлобья:

— Вообще-то, я дома. Это ты здесь в гостях.

— Да что ты? — парирует Машка, — В гостях тут мы оба. А Насте сейчас не до тебя!

— Это она тебе так сказала? — цежу я сквозь зубы.

Машка делает «мину». Но уверенный тон не даёт ей очков. Я-то чувствую — врёт!

— Да, представь себе! Так что иди-ка домой.

Я усмехаюсь:

— Мне не нужно твоё позволение. Если Настя не захочет меня видеть, уйду.

Сказав это, я поднимаюсь по лестнице вверх. Туда, где находится спальня. Слышу Машкино гневное:

— Вот только попробуй расстроить её!

Но, равнодушный к угрозам, продолжаю неслышно ступать.

Всё смолкает. И Динкино:

— Папа пришёл? — слышится, будто во мраке.

Этот шаг до двери я делаю долго. Он равен тысяче трудных шагов! И внутри меня бьётся так сильно, какое-то чувство… Его я пока не могу опознать.

Осторожно нажав, открываю дверь спальни. И вижу, что Настя лежит на постели, свернувшись в клубок. Под пледом она абсолютно слаба, беззащитна. Как будто ребёнок, укрытый густой пеленой.

Подхожу осторожно, на цыпочках.