Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я тоже нашла себе утешение, которое мне так и не дала мать. Она, кстати, так и продолжила пить, менять мужиков одного за другим. Все друзья и родственники окончательно от нас отвернулись. Потому что их жалко тоже стерлось до самого основания и им стало до жопы, что там у нас происходит и чем оно закончится. Она катилась в пропасть, и я вместе с ней, сама того не подозревая, пока однажды меня за руку не поймал мой муж. Я хотела украсть у него кошелек прямо из кармана, а он поймал меня за руку и украл сердце.

Как бы пафосно это не звучало.

Она улыбнулась неожиданно тепло и искренне и, наконец, подняла на меня взгляд.

– И вот, я вижу вас, – заглянула она мне в самую душу темными глазами. – С виду, привлекательный мужик, но с такими старыми ранами на душе и сердце, что они покрылись воняющими, сочащимися гнойниками. Ваши раны пытаются затянуться, а вы их ковыряете грязными руками, чтобы народ вокруг не сбавлял градус жалости и спускал вам многое, потому что вам, вроде как, тяжело.

Но это мерзко. Вы мне омерзительны, потому что я точно знаю, что сейчас происходит с вашей дочерью. Её рана растет и ширится с каждым днём, но она заклеивает её заплаткой равнодушия, потому что другие к ней тоже равнодушны. Вы перетянули всё внимание на себя вот этим бесконечным ковырянием ран. За своими слезами вы не замечаете её слез, потому что картинка-то размыта, и не разглядеть, что там происходит у нее. А если сразу разглядеть не вышло, то и приглядываться не имеет смысла.

Зачем, правда? Она бы сама сказала, если бы у нее что-то болело, как было всегда, когда она маленькая прибегала с каким-нибудь незначительным ушибом или порезом, чтобы ее пожалели родители. А тут – не бежит. Значит, ничего не болит, ну, или само пройдет. Так?

Словно в оцепенении отрицательно покачал головой.

– Так, – кивнула она утвердительно. – Повторюсь: мне вас уже не жалко, но теперь я еще сильнее сочувствую вашей дочери, которую вы предпочли не замечать.

Сказав это, она поднялась со стула и собрала свои ручки в пенал.

Из вороха раскрытых и разбросанных по полу книг достала большую тетрадь и убрала её вслед за пеналом в кожаный рюкзак.

Поняв, что больше никаких речей от нее не последует, не выдержал и с насмешкой поинтересовался:

– И ты думаешь, что после твоей душещипательной истории я вернусь домой и заживу по-новому? Для девочки, которую, если верить тебе, воспитала улица, ты слишком наивна. Я бы даже сказал – туповата.