Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Ты вот что, паря, ты бревнышко с собой вози, в случае чего зацепишь за траки и выгребешь. Мы все так делаем.

И Кукарача учился.

А потом начались военные будни.

Война – это грязь и еще кровь. Крови хватало на всех, но ходовые в крови купаются в самом прямом смысле. Лопающиеся тела под гусеницами, свои ли, чужие ли – кто разберет! Страшная жижа, смешанная с грязью или снегом, продавливается меж траков, и не понять, кто это был – свой, враг, человек, гремлин, панцерцверг, – был, и не стало. Кукарача думал, что от крови он скоро покраснеет, но не покраснел, а только поседел.

И человеческий экипаж, вчерашние мальчишки, уже врос в войну, повзрослел сразу, рывком, потому что медленно взрослеть было некогда.

Кукарача научился удерживать подвеску от поломок, когда танк рвал с места, как таракан, юзом сползал в низины, чертом выскакивал на холмы, коротко тормозил, давая время башнеру на выстрел, и мгновенно скатывался, не давая врагу прицелиться и выстрелить. И попасть. Но они все равно попадали, и тогда где-то наверху зло выл от боли поймавший очередную болванку Злыдень, хрипло матерился Шатун, заставляя работать раскаленный мотор, что-то невнятно шелестел Дубок и гортанно клекотал Жулан, восстанавливая сбитую юстировку прицела.

Кукарача научился чувствовать каждого из них, чувствовать как самого себя, но не отвлекаться попусту, потому что чужие снаряды то и дело норовили вышибить из гусеничной ленты несколько звеньев или заклинить парные тележки подвески, и случалось, вышибали и заклинивали.

И тогда Кукарача, морщась от боли в надорванных сухожилиях, стягивал стальные звенья, чтобы «Шерман» снова мог сражаться или хотя бы дотянуть до своих.

Война – это не только бои, это еще и бесконечные ремонты, долгие марши своим ходом или на железнодорожных платформах под бомбами, это скверный бензин, от которого деликатный двигатель «Шермана» начинал задыхаться, и, конечно же, всегда не вовремя. Это бесконечный труд, нудный и выматывающий, с редкими передышками, и взять бы в лапы банджо да повеселить экипаж, сыграв что-нибудь веселое, ну, хотя бы ту же «Кукарачу».

Да только пальцы огрубели и скрючились. Для железа годятся, для музыки – нет.

Но Кукарача все равно играл, и Шатун ему вторил на своем треугольном банджо, которое называл балалайкой. И ничего, всем нравилось. Даже «сачки» и «кавыки» приходили послушать. Это гремлины, которые воевали на самоходках и танках КВ."

"«Мы гремлины, – думал иногда Кукарача.