Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я все с тем же испуганным выражением лица огибаю его, сделав большую петлю по сцене. Зал хохочет, а я, как танк, надвигаюсь на стоящего где-то бесконечно далеко Алексея. До сих пор помню его удивленно округляющиеся глаза…

Иволгин, в отличие от Вихрева, почему-то сделал шаг назад. Грудь его все еще часто и тяжело вздымалась, а по вискам текли капли пота. Я же, теоретически знающая, что такое театральный грим, вдруг замерла в тупом недоумении. Глаза его, из зала казавшиеся просто огромными, были жирно подведены широкими черными линиями, причем линия нижнего века шла чуть ли не на уровне скул.

Так же откровенно были намечены и брови. Зато я разглядела, что его собственный нос — чуть длинноватый и заостренный, скулы довольно широкие, а глаза пусть и не такие гигантские, но определенно красивые. Карие, с мелкими темными крапинками…

Я стояла окаменев, а зал тем временем уже откровенно смеялся. Очнулась я внезапно, будто меня окатили ведром холодной воды. На негнущихся ногах подошла к Алексею, протянула ему розы и сказала: «Спасибо!» Что полагается отвечать в таких случаях на «спасибо», я тогда еще не знала.

Наверное, не знал и Иволгин, потому что он вдруг стеснительно улыбнулся и произнес:

— Пожалуйста.

Как первоклассник на уроке вежливости…

Я не помнила, как сошла со сцены, как отыскала свое место в зале, как получала пальто в гардеробе и как вышла вместе с Никитиной на улицу. Перед глазами все еще стояло его лицо с милой, застенчивой улыбкой. Лариска же, весьма довольная сегодняшним вечером, что-то негромко напевала себе под нос.

Я прислушалась.

— «Стоит над горою Алеша, Алеша, Алеша!»— заунывно тянула она.

— Ты чего? — До меня пока еще не доходил ее музыкальный намек.

— Цветов, говорю, он не дарит девчатам! — Никитина звонко рассмеялась. — Они ему дарят цветы! Ну что, давай рассказывай, героиня, какой у него голос и как он выглядит вблизи?

Я остановилась, посмотрела Лариске прямо в глаза и виновато произнесла:

— Прости меня, пожалуйста, но больше врать я не могу.

Я сама влюбилась. Уже давно. И по уши!

— В кого? — уже все понимая, зачем-то спросила она.

— В него… В Алексея. В Алешу. В Лешеньку…

— Так. — Лариска мрачно усмехнулась и достала из кармана пачку сигарет. — Выходит, я пригрела змею на собственной груди…

Всю дорогу от Оперного до студгородка мы молчали: она — сурово, а я — виновато. И только перед самым общежитием Никитина вдруг уронила:

— Ладно…

— Что ладно?

— Ладно — значит, ладно.