Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

В квартире у Костика долго никто не подходил, потом раздалось гнусавое:

– Алло.

– Это я, Даша, как долетели?

– Ужасно. Горячего не дали, стюардессы – хамки, да еще полный самолет неуправляемых детей. Теперь голова раскалывается.

– А больше ничего не беспокоит?

– А что должно беспокоить?

– Совесть, хотя, скорее всего, у вас ее просто нет.

Трубку перехватила Лелька:

– Не смей кричать на моего мужа!

– Да твой он, твой, мне и даром не нужен, а вот Ван Гога хочу получить обратно.

Воцарилась тишина, потом Костик проговорил:

– Намекаешь, что я украл картину?

– Не намекаю, а утверждаю.

Верни полотно по-хорошему, иначе пойду в полицию.

Бывший муж трубно засмеялся:

– Иди, иди, прямо сейчас. И в какую: французскую или российскую? То-то там обрадуются. Сигнализация у картин была? За руки кто меня ловил? Свидетели где? Может, сама Ван Гога продала, а на меня валишь. Знать не знаю, куда картина подевалась. Я ее через границу провозил? Будешь приставать – подам в суд за клевету.

И бросил трубку. Наташка смотрела на меня расстроенным взглядом.

Она сразу поняла, что Ван Гог пропал безвозвратно, и понимала, как я переживаю.

– Послушай, – вдруг сказала она, – помнишь, как я потеряла кошелек с нашим стратегическим запасом?

Было такое дело. Как раз накануне Нового года. До этого мы пять месяцев откладывали из наших копеечных зарплат кой-какие денежки. Задумали грандиозные подарки для Аркадия и Мани и обильный стол к празднику.

То ли Наташка положила портмоне мимо сумки, то ли его просто украли, но из Детского мира она тогда пришла в слезах и без покупок.

В долг мы принципиально не брали, опираясь на мудрость ""берешь чужие ненадолго, а отдаешь свои и навсегда"", поэтому 31 декабря на столе красовалась селедка с репчатым луком.

– Вот та пропажа была настоящей драмой, – продолжала Наталья, – а сейчас что, последнего лишились? Да и Ван Гог достался дедушке Макмайеру по дешевке. Его тогда в Европе никто всерьез не принимал, считали сумасшедшим, идиотом.

– Конечно, картину жаль, но хуже всего ощущение гадливости, чего-то грязного, куда ткнули носом, – вздохнула Оксанка.

И она оказалась права. Всю ночь и утро следующего дня меня мучила моральная изжога. Днем, по дороге в больницу, решила пока все-таки ничего не рассказывать Оле. Когда еще вернется домой. И потом, всегда можно соврать, что полотно отдали на реставрацию. С этими мыслями я поднялась к невестке. Та сидела в постели с грудой воздушных шариков.

– Что ты делаешь?

– Велели надуть десять шариков.