Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Едва к ребенку прикоснулись чужие руки, поднялся истошный крик. У Веры подкосились колени.

— Горячая какая… — только и сказала Татьяна.

Но, взглянув на Верино лицо, посчитала нужным добавить:

— У грудничков часто так, вы не переживайте сильно. Может, животик болит, может, зубки лезут. Поноса нет?

Вера и Сухарев одновременно покачали головами, — Самое главное сейчас — жар сбить, — посоветовала Татьяна, — а то могут случиться судороги.

Вера побледнела. Егор усадил ее на кровать.

— А чем лучше температуру сбить? — спросил он.

— Таблетками?

— Таблетку она выплюнет, — сказала Татьяна. — Попробуйте водкой растереть.

Сухарев помчался за водкой.

— Я бы побыла с вами, — извинилась Татьяна. — Но у нас, как назло, ЧП. Родион неудачно приземлился, похоже на перелом. Но я зайду попозже.

Вера проводила женщину. Вернулся Егор с водкой.

За окном было уже совсем темно, дождь хлестал, небо трещало, разрываемое по швам неровной молнией. Сухарев сбросил с себя мокрую насквозь рубашку и остался в таких же мокрых шортах.

Ребенка уложили на стол и сами встали у этого стола — испуганные и сосредоточенные. Сухарев наливал водку, разведенную теплой водой. Вере в ладонь, она растирала орущего ребенка. Делали дело молча, сосредоточенно. Когда растерли последний пальчик, напряжение в комнате звенело.

— Теперь уж «скорая» не приедет? — полуспросила Вера.

— Наверное, застряла на полпути.

Они одновременно вздохнули. Девочка барахталась на столе. Крик ее потерял интенсивность, перешел в обычный плач.

Сухарев показал на бутылочку, Вера дала девочке пузырек со сладкой водой — та зачмокала. Ее накрыли пеленкой. От усилий крошечный лобик покрылся бисеринками пота. Когда содержимое подошло к концу, девочка уснула. Ее положили на Верину кровать.

Лоб и щеки ребенка стали влажными и прохладными — жар спал.

Вера опустилась на стул у кровати и не отрываясь следила за беспокойным сном ребенка.

— Если с ней что-то случится, я не переживу, — вдруг сказала Вера.

Сухарев опустился на свободный стул.

— У нее нет родителей? Кто она вам?

— У нее есть по крайней мере мать. И дед.

— Почему же она с вами?

— Ее матери шестнадцать лет, это моя двоюродная племянница. Вернее, даже троюродная. Дочь моей двоюродной сестры Инги. Так вот эта бестия не придумала ничего лучше, как подкинуть свою дочку мне.

— Наверное, она знала, что вы любите детей.

Вера посмотрела на Сухарева. В темноте его глаза казались темнее, чем на самом деле, мерцали сдержанным блеском.