Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Но если наше существование отторгается от Своего Творца, оно словно раздирается на мелкие лохмотья, которые уже не годятся для новой жизни.

Эта экзотическая страна не стала для меня второй родиной, ибо родина не там, где красиво, а там, где мы родились телом, а еще важнее — душой, где мы чувствуем, что находимся дома и, самое главное, — с Богом. За это время произошли две забавные истории и две грустные. Как-то к нам приехали автобусы со школьниками из Тбилиси, и турбаза словно посветлела от детских лиц и звонких голосов.

Улучив минутку, я с удовольствием присоединялся к их играм в волейбол и к веселой беготне по зеленому лугу. Не знаю почему, девчонки прозвали меня «Ангелочек» и всегда с хохотом звали меня играть, весело крича: «Гамарджоба, Ангелочек!», когда я с ящиком моркови или помидоров проходил по двору. Когда-то на телевидении я научился подбирать мелодии на пианино одной рукой. На турбазе, заходя в клуб, когда в нем никого не было, я играл для себя, просто чтобы услышать звук музыкального инструмента.

Однажды, увлекшись, я повторял на пианино свои простенькие мелодии и не заметил, что у меня появились слушатели. Мне невольно пришлось остановиться, когда позади раздался громкий хохот школьниц.

— Играй, играй, Ангелочек! Как хорошо ты играешь! — хохоча, умоляли они."

"Я оглянулся, — оставалось только в шутку раскланяться, с красным от смущения лицом. Когда автобус с детьми отъезжал из турбазы, дети кричали из открытых окон:

— Нахвамдис, пианист! Прощай, пианист!

В середине лета на лугах появилась молодая густая трава, похожая на подстриженные газоны.

На этих «газонах» мне понравилось молиться. Я брал с собой коврик, расстилал его на траве, рядом ставил часы и с четками подолгу сидел в лугах, когда ветер ослаблял свои порывы. Однажды, когда я молился, мое внимание привлекла старушка-грузинка, сердито размахивающая руками и спешащая ко мне. За нею бежал маленький мальчик, держась за ее подол. Подойдя поближе, бабушка быстро схватила будильник, крича:

— Отдавай часы! Отдавай часы!

Мальчик уставился на меня, широко раскрыв глаза и рот.

— Берите часы, мне не жалко… — в недоумении ответил я, вставая с коврика.

— Сидишь на моей траве, мнешь ее, а мне эту траву потом косить надо! Не отдам часы! — продолжала кричать разгневанная старушка.

Тут только я догадался, что луговые участки бедные жители берегут пуще зеницы ока, потому что они — единственный корм для их скота.