Но Изгой, наблюдавший те события воочию и не в одном регионе земли, полагал, что война продлилась дольше века и захватила все державы на Евразийском материке. Поляки и русские сражались с Тевтонским орденом, Дмитрий Донской — с Мамаем и Тохтамышем, Тамерлан захватил Персию, Кавказ, Месопотамию и Сирию, турки-османы Баязеда дошли до Дуная и венгерских границ, в Поднебесной владыки новой династии Мин резались с монголами, в Японии и Индии бушевали гражданские войны, звенело оружие в Испании и Шотландии, в Германии и Италии, Швейцарии, Богемии и Скандинавии.
Войнам с жуткой регулярностью сопутствовали землетрясения и наводнения, ураганы, ливни, нашествия саранчи, глад и мор; чума и холера уносили миллионы жизней, и на обезлюдевшей земле оставались только крысы, воронье и волки. Покой и мир был лишь на кладбищах, да и то не всегда.
Страшное время! Но цивилизация все же двигалась вперед, земное бытие не иссякало, а местные автохтоны, проявляя высокую адаптабельность, выживали и даже плодились и размножались несмотря на постигшие их беды.
То была упрямая, хищная, жадная, но многообещающая раса! При всем своем несовершенстве люди нравились Изгою. Он понимал, что из их недостатков проистекают достоинства: так, например, жадность и тяга к богатству подстегивали прогресс, гордость и упрямство были источником храбрости, а та порождала самопожертвование. Долгие годы он изучал людей, анализируя их прошлое и настоящее, пытаясь представить будущее с помощью деинтро, спрятанного в его корабле; он рассматривал и оценивал их мотивы, желания, мечты и то, что они считали разумом и своей духовной жизнью, учился понимать их и правильно предсказывать реакцию общественных структур и отдельных личностей.
Это было тонкое искусство; совершенствуя его, он постепенно становился человеком. Правда, по-прежнему одиноким: даже те великие умы, которым он открывал свою сущность, не могли ее постигнуть, полагая, что встретили ангела или посланца дьявольских сил."
"Началась эпоха Возрождения, и время двинулось вперед быстрее.
Поторапливая его, Изгой занялся рядом проектов: открыл мастерскую в Нюрнберге, где делали механические часы, дал несколько сотен талеров на первую типографию в Майнце, подкинул идею летательного аппарата одному флорентийскому художнику, а молодого моряка из Генуи снабдил собственноручно начерченной картой, изображавшей заокеанские земли. С этим мореходом он отправился на запад в трюме утлой каравеллы в обличье простого матроса Хуана Альвареса.
