Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Каких партий? Войну развязали не какие-то партии, а он один! А теперь я перехожу к Гаю Цезарю, к которому мой друг Исаврик относится так насмешливо и подозрительно. Не живи этот юноша на земле, кто из нас смог бы сейчас жить? Какой бог даровал римскому народу этого посланного небесами мальчика? Его защита разрушила тиранию Антония. Поэтому позвольте вручить Цезарю необходимую власть, без которой невозможно управлять военными делами, набирать войско, вести войну. Позвольте ему быть пропретором со всей возможной полнотой власти.

Он — наша надежда на свободу. Я знаю этого юношу. Для него нет ничего дороже республики, нет ничего важнее вашей власти, нет ничего более желанного, чем мнение достойных людей, нет ничего милее подлинной славы. Я даже рискну дать вам слово, граждане, — вам и римскому народу: я обещаю, ручаюсь, торжественно заверяю, что Гай Цезарь всегда будет таким же гражданином, как сегодня! Именно о таком гражданине мы бы сейчас всеми силами молились и такого желали бы иметь.

"Его речь и в особенности его ручательство изменили все. Полагаю, можно сказать — редкая похвала для речи! — что, если бы Цицерон не произнес свою пятую филиппику, история пошла бы по-другому, потому что мнения в сенате разделились почти поровну и, пока он не заговорил, перевес был на стороне Антония. Его слова положили конец этому, и сенаторы стали отдавать голоса в пользу войны. Цицерон мог бы победить по каждому вопросу, вынесенному на голосование, если бы трибун по имени Сальвий не воспользовался своим правом вето, отсрочив дебаты до четвертого дня и дав жене Антония, Фульвии, возможность появиться у дверей храма и умолять о снисходительности.

Ее сопровождали маленький сын — тот, которого посылали на Капитолий как заложника, — и Юлия, пожилая мать Антония, двоюродная сестра Юлия Цезаря, которой восхищались из-за ее благородного поведения. Все были одеты в черное и выступили до крайности трогательно: представители трех поколений, идущие по залу сената с умоляюще стиснутыми руками.

Каждый сенатор сознавал, что, если Марка Антония назовут врагом общества, все его имущество будет изъято, а его близких вышвырнут на улицу.

— Избавьте нас от этого унижения, — выкрикнула Фульвия, — умоляем!

Антония не удалось объявить врагом отечества. Зато сенаторы постановили отправить посланников, чтобы в последний раз предложить ему мир.