Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Когда все выпивали, она выдавала фирменный афоризм: «Мой адрес: Москва, Кремль, Айзенберг». После этого традиционно звучали остальные метафоры, гиперболы, аллегории и просто анекдоты. За шутки и национальность тетку вполне могли и посадить, но милицейский мир уважал Азю и даже крышевал ее. Поскольку любого человека в любое время суток она готова была выслушать, приголубить и накормить бутербродом с маргарином. На большее Айзенберг не зарабатывала, ибо служила обычной прачкой в гостинице «Москва». Икара она не особо выделяла из толпы, но когда уезжала с племянником на лето-осень отдыхать в Коктебель, ключи от комнатушки с легендарным адресом вручила именно ему.

На дворе стоял 1952 год. Первую неделю Баилов терпел привычный для этих стен колхоз, а затем как-то незаметно разогнал всех друзей, подруг, знакомых, родственников, к чертям собачьим. И остался один на один с шикарным видом на Кремль. Теперь он мечтал только об одном: чтобы Аня вернулась в Москву раньше, чем мадам Айзенберг.

Икар надраил комнату до блеска, в одиночку поклеил новые обои, повесил чистые шторы, покрасил полы.

– Шо-то вы так стараетесь, молодой человек? – спросила его на общей кухне соседка Клава. – Так ждете свою Айзенберг? Она для вас прямо медом намазана!

Клава завидовала Азе. Необъятных размеров баба с дынной грудью сорта «торпеда» была одинока, несмотря на свою продовольственную привлекательность. Клава работала уборщицей в кулинарии и после закрытия воровала мясо. Когда она варила борщ, божественный запах валил с ног полуголодных студентов.

Но они все равно липли к Азиным тощим титькам и нищим бутербродам.

– Теперь понимаешь силу искусства, Клава? – поднимала над головой сухой палец Айзенберг, когда они стояли у одной плиты. – Не хлебом единым живет молодежь. Я для них духовный идол, Афродита, Мельпомена, Талия!

– Где у тебе талия? Доска доской, пожмакать нечего, – бурчала Клава.

– Да меня писали художники, воспевали поэты! – парировала Азя.

Множественное число здесь было ни к чему.

Изобразил ее один-единственный портретист, затесавшийся среди юных милиционеров. Правда, небесталанно. Картина в серо-голубых тонах иконой висела в комнате на самом видном месте. Азя была на ней в профиль, худа и величественна, как Ахматова у Натана Альтмана.

Клава презрительно махала на это рукой. Пока соседка жарилась на морях, толстуха пыталась охмурить странного рябого, узкоглазого мента, но безуспешно. Он был трудолюбив, аккуратен, молчалив и холоден.