Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Не реви, – мужчина не улыбнулся, нет, но глаза потеплели.

– Глупо выгляжу, – я торопливо достала платок, его собственный, вытерла слезы. И попросила: – Простите.

– За что? – переспросил господин Эллохар. – Мне впервые так искренне посочувствовали, даже не ожидал. Хотя зная тебя…

Мой собеседник отставил книгу, взял чашку, сделал глоток, и, глядя на озеро начал рассказывать:

– Она была целительницей… – пауза, словно он хотел что-то добавить, но не решился и продолжил: – Знаешь, существуют настолько добрые, светлые и чистые создания, что их требуется неустанно беречь и охранять, потому что они не способны выжить самостоятельно.

Совершенно не способны. Как и подумать о себе. Нет, вас заботит всеобщее благоденствие, какие-то вечно-сопливые чужие дети, и подонки, которых убивать, а не лечить следует. Но вы же этого не видите.

Господин Эллохар замолчал, сделал еще один глоток чая, и негромко, все так же глядя на водный простор городского озера, сказал:

– Она спасла чужого ребенка и погибла, оставив собственных двоих детей.

Мне было чуть больше десяти, сестричка… совсем еще кроха. Отец… отец сначала искал виноватых, после винил себя, еще чуть позже утешился в объятиях другой женщины. Мы с сестрой после смерти мамы переехали к дедушке. Потом, когда отец завел новую семью, Риш вернулась в дом и даже стала называть «мамой» эту… особу.

Он замолчал, и я не могла не спросить:

– А вы?

Ответа не последовало и могло показаться, что он не расслышал вопроса, но… он услышал. И на хищном лице угрожающе шевельнулись жгуты желваков, судорожно дернулся кадык.

– Моя мать погибла, – после недолгого молчания, произнес господин Эллохар.

Вот и все. Я на мгновение закрыла глаза, понимая гораздо больше, чем он сказал. Мальчику было десять, он очень любил маму, очень. Другую женщину возненавидел сразу, как и отца, предавшего память его матери. Так больно. Больно за маленького мальчика, который внезапно остался один, ненавидя и проклиная за смерть матери весь мир, всех детей, и отца, не желавшего скорбеть вместе с ним.

Больно за женщину, отдавшую свою жизнь, выполняя долг. Больно за господина Эллохара, так и не простившего отца.

– Найрина, вы опять рыдать собираетесь? – язвительно поинтересовался он.

Отрицательно покачала головой, и торопливо вытерла слезы. Даже улыбнуться постаралась. Мы помолчали и вдруг мужчина грубовато спросил:

– Тебе действительно настолько жаль мою мать? Вы же даже не встречались.

– Нет, – прошептала я, глядя в свою чашку, – мне очень жаль вас.