Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Полина — моя единственная. Только она. И никто. Кроме нее.

Прикрываю рот ладошкой, чтобы сдержать всхлип, ждала…

Как долго я этого ждала…

Шах же в свою очередь опять смотрит на меня и проговаривает глухо:

— Я покончил с прошлым раз и навсегда. Развязался еще тогда в отеле. И все это время в моей жизни была только ты, Полина, любовь к тебе затопила, и я прошу у твоих родителей одобрения, прошу их отдать мне дочь, которую они вырастили, которая стала гордостью их дома, в жены.

Но прежде, чем просить благословения у них, я хочу услышать ответ от тебя. Хочешь ли ты стать моей на веки вечные, пока смерть не разлучит нас, согласна ли жить со мной, быть со мной, идти по жизни рука об руку не только в счастье, но и в трудности быть рядом, оставаться моей, так же, как и я обязуюсь быть твоим. Раз и навсегда…

Эти его слова… Они словно носят какой-то сакральный смысл, будто древний ритуал, фразы, которые он произносит, отпечатываются у меня в сердце, впрочем, как и лицо моего мужчины в этот самый момент.

Волевое. Острое. Решительное."

"Слезы текут и текут, а дрожащие губы размыкаются, чтобы произнести тихо-тихо:

— Я люблю тебя, Аслан, с первого взгляда, с первого поцелуя… когда обрушился на меня всей своей страстью, я полюбила, сразу же с первого касания, с первого вдоха, с запаха, который просочился в мои поры и приковал меня к тебе…

Аслан поворачивает голову к отцу, обращается с почтением, присущим восточным людям, когда говорит четко:

— Благословите наш союз?

Отец смотрит на меня, затем на Шаха, а я замечаю, как мама с нежностью сжимает его руку, без слов отец дает свое одобрение кивком.

Слышу всхлип мамы уже где-то на заднем фоне, а сама безотрывно смотрю в глаза Шаху, который тянется к внутреннему карману своего пиджака и достает кольцо.

Скромное, без ярких и огромных камней, тонкий ободок с легкой и непонятной вязью по контуру…

Меня трясти начинает от избытка чувств, от того ощущения сладкой тревоги, которое переполняет сердце.

— Это кольцо моей матери. Никто. Ни одна живая душа не касалась его. Отец хранил как зеницу своего ока, как память о единственной женщине, которую любил всем сердцем.