Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

, обладала в первую очередь лишь силовыми и количественными показателями. Она как устрашающий монстр распростерлась на востоке Европы, подавляя своей территорией, количеством населения (44 миллиона человек), мощной военной промышленностью, сильной централизованной властью, определенным единством многонациональной страны, великолепной армией.

Но эти показатели по мере развития европейской цивилизации все определенней становились качествами вчерашнего дня. Передовые страны Европы, и прежде всего Англия и Франция, все больше обеспечивали статус великих держав за счет совсем иных свойств.

Экономическая и военная мощь этих стран основывалась на развитии гражданского общества, прав и свобод человеческой личности, на современных политических, в первую очередь конституционных, институтах парламентаризма. Конечно, облик новой Европы лишь складывался. Европейские страны продолжали осуществлять колониальные захваты, в США процветал рабский труд, впереди вырисовывалась жесткая имперская диктатура Наполеона, надолго приостановившая становление гражданского общества во Франции.

Но тем не менее процесс развития буржуазного общества с его демократическими институтами и постановкой личности в центр внимания государства и общества был необратим.

В России же на рубеже XIX в. общий строй жизни во многом оставался повернутым не в будущее, а в прошлое. Незыблемой оставалась абсолютная монархия. По-прежнему, как писал российский государственный деятель первой трети XIX в.

M. М. Сперанский, в России свободными были лишь философы и нищие. Все и вся преклонялись перед властью императора. Демократический принцип разделения властей для России начала XIX в. оказался ещё недостижим, хотя в верхах русского общества он был хорошо известен и имел своих приверженцев даже в императорской семье. Так, об этом всерьез задумывался наследник престола Александр Павлович в пору своего юношеского увлечения идеалами просветительства и конституционализма.

Российская бюрократия, сформировавшаяся в течение XVIII в., к рубежу нового столетия стала колоссальной самодовлеющей силой. Вскормленная на традициях ещё приказных, дьяческих времен, она впитала давние привычки раболепства перед высшими и унижения нижестоящих, небрежение и презрение к человеку. Эта черта российской бюрократии резко выделяла её из среды подобных чиновничьих структур западных стран.