Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я хотел ответить, что он мне не отец, но сдержался: какой смысл? Опять доводить дело до драки? Я промолчал, а сам подумал, что на первой же прогулке ее «потеряю».

Будто услышав мои мысли, Лев пообещал:

– Сделаешь что-то с собакой – я с тебя сам шкуру спущу.

Мне от этой фразы еще сильнее захотелось что-то с ней сделать. Но будто совесть напомнила о себе, я подумал: «Я же не такой. Не живодер какой-нибудь там. А если я ее на улице просто так отпущу, она, скорее всего, к настоящим живодерам попадет».

Я тогда подумал, что еще не совсем озлобился и это хорошо.

Интересно: когда вырасту, озлоблюсь совсем?"

"Пришлось на полном серьезе гулять с собакой, мыть ей лапы, кормить… Я злился, но почему-то не решался перестать заботиться о ней. Иногда мне казалось, что я качусь в какую-то яму и могу совсем пропасть, вырасти агрессивным, жестоким, из тех, кто может человека убить и не дрогнуть. И мне нужно цепляться за любую возможность не погрязнуть в своей агрессии совсем, поэтому я продолжал заботиться о собаке, ненавидел ее, хотел ударить, но вместо нее бил грушу или пинал мусорные баки, если дело было на улице.

Целую неделю я не давал ей имени, называл просто Собака. Потом решил, что пускай будет Сэм.

Родители спросили, почему такое имя.

– Гендерно нейтрально, – съязвил я. – Когда вырастет – сама определится.

Я докатился до самоповреждений.

Однажды на прогулке Сэм сорвалась с поводка и побежала за кошкой, а я, когда догнал ее, со злости этим же поводком и хлестнул. Сэм заскулила, и мне тут же стало стыдно, я принялся просить прощения.

В следующие разы, когда хотелось ее ударить, я бил себя. Чаще всего разбивал кулаки об стену до полного онемения в пальцах, но пару раз порезал себя в области плеч, потому что они обычно недоступны для посторонних глаз.

Сэм я не любил, а она меня полюбила сразу. Когда после прогулки я отмывал ей лапы, она мне мои разбитые пальцы всегда начинала вылизывать. Однажды я даже не выдержал, заплакал и сказал:

– Зачем ты это делаешь? Я не люблю тебя, я злой, нехороший.

Но ей было все равно. Не знаю, почему меня так довел этот жест. Наверное, потому что я знал: собаки лижут руки от благодарности, а благодарить меня не за что – я говно еще то.

Вытащил ее из ванны, а сам пошел в комнату реветь. Сэм пошла за мной, прыгнула на кровать и положила голову мне на колени.

– Я не хочу жить, – сказал я сквозь слезы.

Она посмотрела мне в глаза. На коленях, где она лежала, разливалось такое приятное тепло… Только в них теперь и была жизнь.