Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Я устал так жить, у меня вся жизнь из-за них пошла под откос…

«Жизнь пошла под откос» – и где только я набрался таких выражений?

– Щас домой вернусь и скажу им все, что о них думаю.

А те двое покатывались со смеху и отвечали:

– Ну иди, иди.

– И пойду, – сказал им я.

И пошел. Голова немного кружилась, но пошел. Махнул рукой парням:

– Спасибо за приятный вечер.

Они еще сильнее заржали. Наверное, потому что был день.

А мне идти было час, не меньше. И только одно могло спасти: если бы за час голова проветрилась и я передумал бы.

Крепкий чай

Как я дошел до дома – не помню. Помню с того момента, как упал в подъезде, когда поднимался по лестнице. Еле-еле встал, поднялся на наш этаж и шумно врезался в дверь. Хотел просто облокотиться, но получилось так, что врезался. А когда дверь неожиданно открылась, я упал прямо в руки Льву.

На самом деле тогда я уже не был таким пьяным, чтоб вообще ничего не соображать. Но все равно хотел высказать ему все до конца и потому начал кричать то же самое, что говорил тем парням: и что они гомики, и что жизнь мне сломали, превратили меня в лгуна и притворщика.

– Меня в школе все голубым считают, потому что я за вас заступился! – орал я. – А вас кто-нибудь голубыми считает? На работе?! Считают? Нет! Я за вас отдуваюсь, всю жизнь!

Я, конечно, гипертрофировал всю ситуацию. В школе ходили лишь слабенькие слухи, что я гей, потому что избил Илью за его высказывания, но никто не верил в эти сплетни всерьез, потому что я встречался с Леной.

Но тогда я выкрикивал это совсем по-другому, на полном серьезе, с бешеным надрывом.

И еще я даже сказал, что лучше бы меня после смерти мамы сдали в детский дом, чем отдали им.

А Лев молча слушал. Не знаю, где был Слава, наверное, не дома, потому что он не вышел на мои крики. И мне сначала нравилось, что Лев молчит, я сразу подумал, что я прав. А потом резко разонравилось: почему молчит? Его что, не задевают мои слова?

А я хотел задеть. И начинал выкрикивать слова всё жестче и жестче.

Хотел вывести его на крик, а лучше – разозлить его так, чтобы он снова ударил меня, как тогда, в восемь лет.

И он ударил. Когда я назвал его членососом.

Даже в мою пьяную башку за секунду до этого пришла мысль, что не надо, что это – слишком. Но я все равно сказал, потому что было уже все равно, потому что больше всего на свете хотел извести его. Именно его. Если бы дверь открыл Слава, я бы не так орал, а может, вообще орать не стал бы и сразу бы успокоился.