Не знаю, сколько мы едем, я вне времени. Да и какая уже разница. Шок отходит, дыхание нормализуется, и я начинаю чувствовать тело. Все болит и ноет. Горло саднит, сухость. Очень хочется пить. Или наглотаться алкоголя до потери сознания. Я снова ни с кем не могу поделиться своей болью, и от этого еще хуже.
Машина останавливается, дверь с моей стороны открывается. Сажусь, осматриваясь, мы за городом, в доме Баро. Леван терпеливо ждет, когда я приду в себя. Снова доверяюсь ему, протягивая руку. Мужчина помогает мне выйти из машины и ведет к входу.
Леван открывает дверь, пропуская меня внутрь. Случайно заглядываю в огромное зеркало и ужасаюсь. Волосы растрепаны, косметика растеклась подтёками на моих щеках. Губы разбиты, на подбородке запекшаяся кровь. Под пальто не видно моей разорванной одежды, но на колготках расползаются большие стрелки. Зачем меня привезли в этот дом? Тут же ребенок. Оглядываюсь на Левана. Мужчина лишь кивает и молча удаляется.
— Ася! — ко мне выходит Амалия. — Всевышний! — восклицает она.
— Девочка моя, — хватает меня за плечи и ведет за собой наверх. Послушно иду. Этой женщине я тоже доверяю, как бы странно это ни звучало. Она приводит меня в мою комнату и закрывает дверь. Здесь все по-прежнему. Даже оставленные мной вещи на своих местах. — Что он с тобой сотворил?!
Молчу, потому что ответ налицо. На мое разбитое лицо.
— Раздевайся, я схожу за аптечкой. Или лучше вызвать доктора, — начинает суетиться, стаскивая с меня пальто. Ахает, когда видит порванную одежду.
И тут меня прорывает. Слезы начинают литься градом. Закусываю губы, забывая, что они разбиты, всхлипываю, слизывая кровь. — Асенька, девочка моя, — Амалия тянет меня к дивану, сажает и обнимает, поглаживая по голове. Поток слез увеличивается, и я уже рыдаю навзрыд. Утыкаясь в плечо женщины. Она сейчас мне кажется такой нежной и понимающей. Мне так этого не хватает в жизни. — Поплачь, моя хорошая, поплачь, слезы – это выплеск и освобождение. Это хорошо, — шепчет, перебирая мои волосы, и я рыдаю, заливая влагой ее блузку.
Она еще что-то говорит, говорит, успокаивает, покачивая меня, как ребёнка. И правда, становится легче. И я уже ложусь головой на её колени и смотрю в окно, продолжая всхлипывать. Самое ужасное в нашем мире – это чувство одиночества. Когда не с кем поделиться горем, и все накапливается глубоко внутри.
— А где Баро? — тихо спрашиваю я.
— Он вернется, скоро… — как-то расплывчато и неуверенно отвечает она. — И заберёт твою боль себе.
