Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Он то принимался хохотать, то в испуге озирался по сторонам, пуча глаза, а после, едва заря утренняя сквозь морозные окна забрезжила, и вовсе выбежал из дома прочь в одной рубахе. Тогда только вылезла из запечья Устя с ребёнком на руках, всё то время, что бушевал муж, прятавшаяся в укромном месте. Она беззвучно шептала слова молитвы, разбитая губа её раздулась и посинела, Туся тихо посапывала на материнской груди, посасывая свой пальчик.

– Слава Богу, хоть не плакала она, моя умница, уберёг Господь, – перекрестилась на образа Устинья, – Иначе нашёл бы нас ирод проклятый, да вовсе, поди, забил до смерти.

Она огляделась по сторонам, в тусклом свете зимней зари разглядела, что всё кругом было порушено да раскидано, горшки да плошки глиняные перебиты, всюду валялись черепки, занавески, что вышивала она своими руками разодраны, кровать тяжёлая, дубовая, и вовсе напрочь перевёрнута.

– Это ж сколько силищи-то в нём, сколько дури? – в страхе прижала руку ко рту Устинья, – Да не бесноватый ли он сделался? И что это он, гад, про Софью всё шептал? Клял её, ругал последними словами.

Ох, чует, чует моё сердце, что он виноват в её пропаже. Только за что? Что она ему сделала? И неужто он сгубил её?

Устинья наскоро оделась, собрала пелёнок для дочери, и, накинув на голову шаль, на плечи тёплый тулуп, да обувшись в валенки, завернула Тусю в толстое одеяло и поспешно выбежала из избы, то и дело озираясь по сторонам – не бродит ли где рядом Пахом.

Когда в дверь домишка застучали, баба Стеша да дед Григорий ещё крепко спали.

Они испуганно подскочили с постели, ничего не понимая.

– Хто тама? – спросила из-за двери старушка.

– Бабушка, это я, Устинья, пусти меня, ради Бога.

– Господи помилуй, – заахала баба Стеша, да скорёхонько скинула крючок с двери, – Проходи, проходи, дочка! Да что стряслось-то у вас? Али пожар? А мы спим с дедом и ничаво не слышим.

– Хуже, бабушка, – выдохнула Устя, упав на стул, и спустив шаль с головы на плечи движением руки, привалилась спиной к стене, тяжело дыша.

– Да что ж хуже-то может быть? – всплеснула руками старушка, – Да дай хоть дитя-то мне, ишшо уронишь не ровен час.

На тебе вон лица нет. Белее снега.

– Пахом с ума сошёл, – вымолвила Устинья.

– Батюшки, – обомлела баба Стеша, и покосилась на деда, – Дед, слыхал ли?

– Слыхал, слыхал, – закивал тот и подошёл ближе к столу, – Да где же он?

– Не знаю, дедушка, – покачала головой Устинья, – Убежал он под утро из дому в одной рубахе. А до того всю ночь по избе метался, всё разнёс.