Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Оказалось, что вы с отцом теперь связаны навсегда и расторгнуть этот брак невозможно. Вот это и стало причиной вашей ненависти.

Капец. Такого услышать я точно не ожидала. А ведь Тайрэн ещё и не договорил, наверняка. Видела я, как он подбирал слова.

— Какая причина у короля?

Я боюсь это знать. Но должна. Пускай причина будет только в том, что уже прозвучало. Пожалуйста! Иначе я расплачусь. Всё это слишком для меня. Мальчик вздыхает тяжело, как древний старик, и продолжает убивать мою веру в добро.

— Отец считает, что вы виноваты в смерти его сводной сестры. Никто не знал, что она дочь покойного короля. Многие думали, что Эмина так близка к королю, совсем по другой причине.

Понятно. Наверняка любовницей считали. Господи, в какой гадюшник я попала! Как выжить в мире, где ребёнок, от силы лет десяти, рассказывает вот такие вот вещи? Неужели это всё ему родители вот так откровенно говорили? Наверняка ведь и сплетни с пересудами слышал. И делал выводы. Бедный, бедный малыш.

Как он не свихнулся в такой семье?

И как мне этой сукой притворяться? Могу себе представить, как она с окружающими общалась. Я не смогу так. Ни за что. Но что же делать? Хватит ли отмазки про память? И теперь признаваться королю ещё страшнее. Мне вообще с ним теперь разговаривать страшно. Он же считает меня ею. И Тай.

Поднимаю глаза на “сына”. Он смотрит внимательно, напряжённо. Ждёт. Как он может любить такую тварь? Откуда в детях столько всепрощения берётся?

— Ты знаешь всё это.

— не могу не спросить, хоть и рискую. — Почему прощаешь?

— Кого? — непонимающе моргает он.

— Свою мать. — бросаю зло, не в состоянии назвать себя ею.

Как часто этот ребёнок хмурит брови. И как больно видеть его недоумение от этого вопроса.

— Я не… вы же моя мать. — вымученно выдыхает он срывающимся голосом. — Я обязан вам жизнью. Из-за меня вы связаны с тем, кого ненавидите. Я не оправдал ваших надежд. Всегда не оправдывал. С самого рождения. Это из-за меня всё.

Каждым словом он вонзает в моё сердце новую раскалённую иглу. Юный мужчина с покалеченной психикой, стиснувший кулаки, закрывший глаза и отвернувшийся, чтобы не показывать мне своей слабости, истинно верит в то, что говорит, как может верить только ребёнок, которому с рождения вбивали это в голову. А я не могу, не могу это слышать. Моё сердце рвётся в клочья от этого отчаянного голоса, от того как слепо он принимает эту мерзкую ложь.