Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Закончил — и никто, пока не произнёс вердикт Клюев, не смел заговорить.

Клюев молчал.

Есенин, не выдержав, спросил:

— Нравятся мои стихи? Говори, Николай.

Тот вкрадчивым голосом произнёс:

— Я думаю, Серёженька, что, если бы эти стихи собрать в одну книжечку, они стали бы настольным чтением для всех девушек и нежных юношей, живущих в России. Барышни будут под подушкой эту книжечку держать.

Клюев постарался сделать больно — и сделал.

Правда, угадал — если отсечь его недобрую иронию — будущность стихов Есенина: они действительно станут настольным чтением для тысяч и тысяч русских людей.

Но Есенин знал, о чём Клюев: о том, что он сентиментален, мелок, хлипок и предназначен для незрелого ума, которому потворствует.

Просидев с полминуты со сжатыми зубами, Есенин вдруг поднялся.

Все разом догадались, что Клюеву сейчас не сносить головы. Мансуров и Эрлих вскочили и прикрыли его.

Тот за их плечами по-бабьи охал и призывал всех святых.

— Пошёл вон отсюда! — велел Есенин.

— Что ты, Серёженька, что ты, — молил Клюев.

— Я же люблю! Я же любя…

Эрлих налил Есенину полный стакан пива — дворник притащил, пока они сидели.

Есенин выпил.

Минут через пять все успокоились, но Клюев всё равно на всякий случай отсел подальше.

Ещё час-другой посидели, опять кого-то посылали за пивом. Есенин, отсчитывая деньги, видел, как мало у него остаётся. А ещё вчера было много… Куда делись?

Полчетвёртого Клюев ушёл.

— Серёженька, я приду к девяти.

— Приходи, Коля, — попросил совершенно успокоившийся Есенин.

Едва Клюев вышел, Есенин спокойно вслед ему сказал, обращаясь к Мансурову (Эрлих и так об этом знал):

— Ты не знаешь, какая стерва этот Коленька…

И тут же, мысленно отмахнувшись от разговора о Клюеве, перешёл на другое:

— Клюев — это ерунда. А вот что Ганина убили — не ерунда.

И Есенин не первый раз уже за эти дни рассказал, как его вызывали в ЧК, спрашивали про Алексея, что он за товарищ, а Есенин ответил: товарищ — ничего, стихи — дерьмо.

Его мучило это: как будто, если бы он сказал, что и товарищ отличный, и поэт замечательный, Ганина не тронули бы.

(Случай этот с Ганиным — будто репетиция разговора, который спустя десятилетие с лишним состоится между Сталиным и Пастернаком, но на этот раз о Мандельштаме.)

Мансуров ушёл, остался Эрлих, и ему Есенин, словно в продолжение темы, досказал сокровенное:

— Если б я был белогвардейцем, мне было бы легче.

(То есть всё было бы ясно: вот мы — за отринутую Русь святую, а против нас — красная бесовщина.