Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Впрочем, когда Есенин однажды по пьяному делу затеял потасовку со своим старым имажинистским другом Борисом Глубоковским, Клюев в ужасе убежал в Брюсовский и там сообщил ошарашенным девушкам, что идёт страшное побоище. Едва ли кто живой останется, уверял Клюев: один из дерущихся уже покалечен, второй серьёзно побит, и оба продолжают рвать друг друга на куски.

Галя и кто-то из подруг уже одевались, чтобы спасти хоть кого-то, но навстречу им уже объявились Есенин, Глубоковский и компания — помирившиеся, весёлые и даже не поцарапанные.

* * *

Мариенгоф настаивал, что настоящее охлаждение взаимоотношений с имажинистами (вернее было бы сказать: с ним, Анатолием) началось у Есенина именно в это время.

Крестьянские собратья тянули Есенина в свою сторону, уверенные, что он их приподнимет, сделает удачливее.

Имажинисты смотрели на это почти спокойно и противодействовать не старались — в силу самых разных причин.

Для начала: это Есенин, перечить ему себе дороже, пусть забавляется; надоест — вернётся.

В глубине души ни Мариенгоф, ни Шершеневич не верили, что из этого хоть что-то получится.

К тому же Мариенгоф слишком много времени стал уделять личной жизни, а Шершеневич и братья Эрдманы — затеянному ими театру (будущему Театру на Таганке, между прочим).

Грузинов готов был поддерживать Есенина в любых начинаниях — лишь бы позвал, тем более что Мариенгоф с Шершеневичем всерьёз его никогда не воспринимали. Ивнев же всегда ходил своими маршрутами, стараясь ни с кем не ссориться.

Едва ли есть основания рассуждать о том, что для Есенина настала пора разочарований, — он просто пытался каким-то особым, хитрым образом перезапрячь литературные упряжки, чтобы рвануть с места и понестись.

Цену своим крестьянским сотоварищам он знал не хуже, чем имажинистам, — и поэтическую, и человеческую.

Той осенью Есенин часто приходил в комендантскую общежития, где обитали крестьянские поэты: всегда посреди ночи, таща на себе корзину с пивом. Вызывал Орешина, Клычкова, Ганина и всякий раз, не уставая от повторения шутки, пел им, на них же самих и намекая:

Вспомню, вспомню я,

Как меня мать любила,

И не раз, и не два сыну говорила:

— Не водись с ворами!

Но если касательно этих поэтов шутка не имела никакой реальной подоплёки, кроме есенинского иронического скепсиса, то Иван Приблудный в финале октября был заподозрен в краже из коммунальной квартиры 14 тысяч рублей и ряда есенинских вещей — золотой ручки, платков и прочих мелочей, привезённых из европ и америк.