Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Вот напряду белой пряжи да сотку тебе рубашку к свадьбе. И черным крестиком вышью.

— К моей свадьбе? — изумился Андрей Николаевич. — Да ведь я женат. И венчан! И дети, и внуки есть! Я же старый!

— Вот и хорошо! — обрадовалась Альбина. — Теперь со мной повенчаешься. Долго я тебя ждала…

Лучина разгорелась, высветила пол-избы, и огонь ее привел Андрея Николаевича в чувство.

— Но тебя нет! Говорили, ты сгорела в пожаре, когда горел Есаульск. Говорят, в огонь пошла…

Альбина снова засмеялась и, пустив веретено по полу, обмотала нитью ноги Андрея Николаевича, потянула к себе.

— Мне ни в огне не сгореть, ни в воде не утонуть! Я — вечная!

— Но я не вечен и жизнь прожил, — сказал Андрей Николаевич, чувствуя, как суровая нить режет икры ног. — Не знаю, сколько отпущено, но конец недалеко…

— Далеко, далеко! — пропела Альбина. — Мы с тобой поженимся и детей нарожаем, семерых.

— Все уже было: женитьба, дети…

— Жена твоя тебе не пара!

— Но перед людьми и Богом — жена.

— Она моих детей рожала! — вдруг закричала Альбина и натянула нить.

— Моих! Она рожала, а я в муках корчилась! Мне только муки достались! И тебе — муки.

— Я не жалуюсь, — смиренно проронил он. — Жить заложником — благо. Только бы знать, что не впустую. Кому-то суждено рожать, а кому-то в муках корчиться за рожениц.

Альбинка опустила крылья, и прекратилось течение нити, хотя веретенце все еще жужжало возле ног, набрасывая петли. Андрей Николаевич увидел, что постепенно обрастает белым коконом. Серебристая седая пряжа обволокла его по пояс, а сама юная пряха повзрослела на глазах и стала такой, какой встретилась зимой восемнадцатого года.

Вместо рубахи оказался кожушок, полушалок на голове, а лицо серое в предрассветных сумерках, лишь глаза светятся. На пряслице же вместо кудели — вязанка сена, однако нить все равно выбегает из-под пальцев белая и суровая."

"— Освобожу тебя от мук, — замерзшими губами проговорила Альбина. — Ты же был червем и ползал по земле. Но пробил час! Я заключу тебя в кокон. А весной ты снова станешь мальчиком.

И будет тебе другая доля.

— Не хочу, — вымолвил он. — Потому что все повторится. И волшебство не спасет.

— Я же выпряду тебе другую судьбу!

— Но тебе же известно будущее! — Кокон уже стягивал живот и подползал к груди, нити мешали дышать. — Разве ты не видишь, что все-все на свете повторяется! От деда — к внуку. Я искал себя в детях, а доля моя внуку досталась! Если можешь, освободи его от мук. Ему другую судьбу выпряди.

— Не могу, — сказала Альбина.