Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Меня штормит, бросая из состояния «это конец, надо лечь лапками кверху и сдаться» в состояние «я вам всем тут устрою».

Конечно, устроить я ничего не могу, потому что на меня одну приходится три мужика. Двое из которых – просто цепные псы, готовые по команде вцепиться в горло, а третий ненавидит так, что волосы дыбом становятся. Но и сдаваться страшно.

Мне бы телефон, хоть на минутку.

— Давай живее, — охраннику кажется, что я слишком медлительная, поэтому берет под руку и бесцеремонно тащит вверх по лестнице.

Я не вырываюсь.

Во-первых, это бессмысленно, во-вторых, не хочу провоцировать. Поэтому позволяю завести себя в уже знакомую комнату. Здесь все так же, только подноса с грязной посудой нет, и кто-то вытащил подушку из-под одеяла, разоблачая мою маскировку.

Что ж откуда начала, туда и вернулась. Все тоже самое за исключение одного – теперь я грязная, сырая и продрогшая. На зубах скрипит песок, а в кроссовках неприятно хлюпает.

Я уже подумываю о том, а не раздеться ли, и не обмотаться ли в одеяло, потому что зубы отбивают звонкую дробь, но снова раздаются тяжелые шаги и на пороге появляется другой охранник:

— Идем.

Он отводит меня в гостевую ванную комнату на втором этаже и перед тем, как закрыть за собой дверь, демонстративно смотрит на часы:

— У тебя пятнадцать минут.

Стоит ему уйти, как я дергаю задвижку, запираясь изнутри, и поспешно стаскиваю с себя одежду. Холодная мокрая ткань противно липнет к телу, я путаюсь в штанинах и чуть не валюсь на пол, но вовремя хватаюсь за стену, удержав равновесие.

Руки трясутся, ноги ходят ходуном, в животе дикий киш-миш. А за дверью такая тишина, что не по себе. Страшно. Я боюсь, что сейчас люди Кирсанова ворвутся и вытащат меня в чем мать родила.

Я хочу верить, что он не такой… Но потом вспоминаю то, что сама сделала и места для иллюзий не остается. Мы все не такие, пока не случается что-то, что стирает грани этичного и не толкает нас на опасный путь. Я свой уже прошла, теперь его очередь.

Я забираюсь в душевую кабину и включаю воду. Теплые струи кажутся обжигающими, но постепенно кожа привыкает, и я делаю еще горячее, потому что холод внутри не проходит.

Он, наоборот, ширится, захватывая каждую клеточку.

Я тру себя с еще большим остервенением, приговаривая, что мне нельзя болеть. Никак нельзя.

Разбираю волосы. Тут уже не до бальзамов и масок, просто успеть бы смыть грязь.

Мои внутренние часы настойчиво сигналят, что пятнадцать минут уже на исходе, поэтому торопливо смываюсь и выскакиваю из кабины.