Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Марине никогда не было с ним скучно.

С первого класса, когда он сел за парту позади нее, мимоходом дернув за косичку. Шальной, стремительный, легкий на подъем, на любую проделку, он всегда выходил из всех передряг, в которые регулярно влипал, без потерь. Его любили все: одноклассники, друзья, учителя.

А он любил ее. Марина всегда была в этом уверена. Даже сейчас, глядя на изменения, произошедшие за то время, что они не встречались, она видела перед собой того веселого Вадика, что провожал ее из школы, вытаскивал ее гулять по крышам гаражей, уводил в лес, к речке, чтоб нарвать цветов, искупаться.

Именно там, у речки, он первый раз поцеловал ее. Им было по тринадцать. И первая близость их тоже была там. После выпускного, на небрежно кинутом на росяную траву пиджаке. Марина помнила, как это было нежно, тягуче, сладко. Как терпелив и острожен он был, как внимателен. И потом, еще несколько лет, даже после рождения сына, все было так же между ними.

Куда же делось это? Куда он девал того искреннего любящего Вадика, что смотрел на нее, Марину, как на единственное свое сокровище, который плакал под окнами роддома, когда увидел в ее руках сына, который так сладко обнимал ее по ночам?

Откуда взялось вот это все?

Когда изменилось? И почему?

Марина внезапно захотела задать этот вопрос Вадику, чувствуя, что ответит искренне.

Но не успела.

Он взял ее за руку:

- Марин, я очень скучаю. По тебе, по сыну… Я дурак, я накосячил невозможно как, мне нет прощения, конечно же… Но… Зайчик… У нас все-таки столько хорошего было… Может…

Марина, онемев от изумления, слушала и не верила в то, что сейчас слышит.

Он что, предлагает опять сойтись? Вот так просто? После всего? Просто повинился, попросил прощения… И все на старые рельсы?

Вадим все говорил и говорил. О том, что у них семья, о том, что сыну нужен отец, что да, он оступился, сглупил, с кем не бывает, но он все понял, осознал…

А Марина смотрела в его глаза, замечая появившиеся в них красные прожилки, чувствовала, как у него изо рта пахнет, неприятно, чем-то кислым, и руки у него потные, противные, хотелось отнять ладонь и вытереться влажной салфеткой, и ворот футболки заношенный, грязноватый, раньше она такого не допустила бы.

И взгляд. Самое главное, взгляд.

Уже не того беспечного легкого Вадика, безусловно обожающего свою зайку, постоянно хотящего ее, не умеющего удержать руки, чтоб не дотронуться, погладить…

Нет. Взгляд был странный, плывущий какой-то. Вроде и в глаза смотрит и в то же время нет.