Даже александрийская шляпка ни в малейшей степени не придавала ей сходство с добродетельной вдовой, а покрой платья оттенка цветков оранжа с лифом в австрийском стиле, прозрачная шаль, спускающаяся до локтей, блеск бриллиантов на шее и больше всего спокойная уверенность показывали, что она не выдает себя за молоденькую девушку, впервые появляющуюся в свете. Она скорее напоминала молодую даму, у которой несколько лет жизненного опыта за плечами.
Но на ней испытующие взгляды гостей задержались только несколько секунд, не она была той, что заставила вмиг умолкнуть все звуки в гостиной.
Это была Черис, которая вошла следом и повергла всех собравшихся в изумленное молчание; даже флегматичный лорд Бакстед замолк на полуслове, а лорд Джевингтон (как он потом признался своей суровой виконтессе) в первое мгновение не понял, находится ли он на вечере в доме Алверстока или спит и видит сон."
"Леди Джевингтон, женщина справедливая, не упрекала его за это, ведь мисс Черис Мерривилл была действительно похожа на прекрасный сон.
Одетая в белое, с венком из ландышей в блестящих локонах, она казалась настоящей снегурочкой, а золото ее кудрей, глубокая синева глаз, нежный румянец щек и блеск губ только подчеркивали эту белизну. Никто не мог бы поручиться за то, что он не видит божественный сон. К тому же так изысканно одета! Даже ее светлость про себя одобрила легкое укороченное платье из тонкого шелка, перехваченное жемчужными розочками (наверняка, уж она-то знает, приобретенными в одном из фешенебельных магазинов в Пантеон-Базар), надетое на нижнее платье из атласа цвета слоновой кости.
Единственным украшением Черис была нить жемчуга, оставшаяся ей от матери, как раз то, далее отметила леди Джевингтон, что подходит девушке для выездов в первый сезон. Как она не могла осудить своего лорда за несвойственный его летам энтузиазм, так не могла осудить и своего сына, достопочтенного Грегори Сэндриджа, стоявшего с открытым ртом и прикованного взглядом к новой гостье.
Девушка была очаровательна, это было бесспорно. Леди Джевингтон, чья достойнейшая дочь Анна уже была обручена, пожалела бедную Луизу, которую так ловко провел Алверсток и которую сейчас так глупо выдавали сверкающие яростью глаза и пунцовые щеки. Теперь ясно, почему Алверсток взял на себя заботы об этой крошке.
