Или всех их… По крайней мере, я это так понял. Продолжаю наблюдать за этой сценой – но без гнева и даже, должен сказать, без ревности. И это меня удивляет. Неужели я так изменился? И все-таки этот парень меня раздражает: он кажется мне бесполезным или, лучше сказать, пустым. Вот именно: это что-то докучливое, что вошло в жизнь Джин, в мою жизнь. Словно какая-то мошка, или, того хуже, как одна из тех мух, которые время от времени садятся тебе на руку или на ладонь, надоедают тебе. И тогда ты время от времени шевелишься только потому, что надеешься, что эта муха решит улететь куда-нибудь в другое место или исчезнуть навсегда.
Но дело только в этом и ни в чем больше. Я не испытываю того внезапного приступа ярости, который меня ослеплял; меня не переполняет желание избить этого парня, раздавить его, как если бы он был той бесполезной мухой. Нет, я на удивление спокоен. А если бы на месте Джин была Баби? Если бы эту визитку получила она? Визитку, которую положили туда, на стол, так дерзко – как вызов, как искушение, как возможный призыв уединиться? Остался бы я тогда вот так, через улицу, ничего не делая? Парень еще что-то говорит, Симона перебивает, другие девушки смеются.
Джин кивает, и тогда парень, судя по всему, замолкает. Он больше не смеется, он потерял свой энтузиазм… Может, ему сказали, что у Джин есть парень, что она влюблена или собирается замуж. Однако парень все равно оставляет визитку на столе и опять садится. Джин улыбается, берет визитку и кладет ее в кармашек куртки, потом хлопает по нему рукой и что-то говорит подругам.
Они тоже улыбаются. Может, она предложила воспользоваться этим парнем – но всем вместе. И тут я слышу, как звонит мой мобильник. Я вынимаю его из кармана и, не раздумывая, отвечаю."
"– Привет! Как здорово, что ты мне ответил! Мне обязательно надо тебя увидеть. Я должна сказать тебе что-то очень важное. Прошу тебя…
Но я не удивлен. Я ждал этого звонка.
45
Она открывает мне дверь. Она одета элегантно, но не чересчур: на ней светлая небесно-голубая рубашка и темные, очень широкие, чуть ниже колен, укороченные джинсы.
На ногах – классические синие «Конверсы». У нее от волнения блестят глаза, но она ничего не говорит, а бросается мне на шею и обнимает меня – сильно-сильно, словно желая передать мне все, что накопилось за время, пока мы не встречались, и заразить меня симпатией, которую она всегда ко мне испытывала. Потом она отстраняется и улыбается мне, сладив с волнением.
– Давай, входи. Что стоишь в дверях?
– Да, конечно.
