Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Невозмутимо (почти) передал мне пачку каких-то бумаг:

— Я провел обыск, изъял письма. А вдруг там что-то интересное.

Ишь ты, какой молодец! И инициативу проявил. Не только затребованного задержанного доставил, но и обыск провел. Надо будет поощрить. Похвалить хотя бы.

Я перебирал пачку писем и вдруг наткнулся на конверт из знакомой бумаги. Картина сложилась мгновенно, в секунду. Сразу стало понятно все. Все, кроме одного: где взять доказательства? И, желательно, неопровержимые. Продолжая держать письмо в руках, я спросил Мазаева:

— Вы что, с госпожой Громовой переписываетесь?

— Так она мне приглашение-то прислала на этот злополучный вечер.

Я достал листок из конверта, сверил с тем, что забрал в доме Кулешовых. Нет, не ошибся. Бумага та же самая. Очень приметная бумага.

В одну картину сложилось все. Так уже бывало не раз: один факт порождал лавину понимания, объясняя то, что было ранее непонятно. И язвительность, с которой Громова отзывалась о покойной уже Кулешовой на террасе у Мироновых, и то, что обе погибшие девушки были связаны с Петром Ивановичем… Да, все понятно и прозрачно.

И я абсолютно уверен, что прав. Вот только как это доказать? Пока никак. А стало быть, придержим при себе свое мнение. И будем планомерно рыть. Что-нибудь нароется обязательно, как опыт подсказывает.

Евграшин отпустил Мазаева, чрезвычайно довольного таким поворотом. А я остался с недоумевающим Коробейниковым. Вот ему я, пожалуй, объясню все свои догадки, но чуть позже.

Сейчас стоило поторопиться, пока возможные доказательства не исчезли. Я показал Коробейникову два одинаковых листочка, из письма Мазаеву и из комнаты Кулешовой:

— Отправляйтесь в дом к Мироновым. Мне нужны письма, которые Петр Миронов получал в последние дни.

— Письма? Я понял.

И Коробейников вылетел за дверь. Гляди ты, и в самом деле понял, похоже. Однозначно, не ошибся я с помощником.

А я остался размышлять, как доказать, если нет доказательств.

Обратно Коробейников вернулся довольно быстро.

С письмами. А также с Анной Мироновой и с Семеновым, которого он задержал, когда тот на нее вроде как напал. Это было неожиданно, непонятно и шло вразрез с моими подозрениями. Но это было. И с этим нужно было работать:

— Вы признаетесь в убийствах? — приступил я к допросу.

Семенов сидел на стуле сжавшись, дышал от волнения тяжело:

— Какое убийство! Я всего лишь писал стихи о любви!

— Верно. Сначала о любви, а потом о смерти.