Меня, наверное, тоже уже не переделаешь. Все мы по-прежнему остаемся верны себе в конечном итоге. Как показывает жизнь.
Ева Непотопляемая
В семье говорили про Еву многое. И все – разное. Чтобы столько говорили об одном человеке! Столько суждений и мнений. Хотя понятно – семья с годами разбухла, разрослась. Все женились, разводились – образовывались новые ветви, а там тоже дети, внуки, сводные братья и сестры, бывшие жены и мужья."
"Конечно, все люди разные, и мнения тоже у всех свои. Итак, говорили всякое. Например, что Ева – блестящая женщина, несгибаемая, как стальной прут.
Сумела пережить страшный удар судьбы: в двадцать лет, самый пик карьеры блестящей спортсменки-фехтовальщицы, и – травма. Что-то с голеностопом. Да такая травма, что не то что о спорте не могло быть и речи, молили Бога, чтобы просто могла ходить не хромая. Ева научилась и ходить, и не хромать. Год по больницам, три операции. Два года после костыля репетировала походку легкую, летящую – с носка. Карьера не задалась, а выживать надо было.
Стала учиться ювелирному делу. Купила в долг инструменты – штихель, пуансоны, ригель, фальцы, фильеры. Работала с поделочными камнями – яшмой, малахитом, бирюзой. Любила серебро, изделия ее были крупными, массивными, слегка грубоватыми, но имели свою прелесть, оригинальность и шарм. Раскупали все с удовольствием. Да и сама Ева была наглядным примером, как все это нужно носить. И ей действительно все это очень шло – подвижная, суховатая, гибкая, длинное, узкое лицо, крупный породистый нос, темные, чуть навыкате, глаза с широким и красивым верхним веком.
Крупные, ровные зубы. Гладко затянутые в тугой узел волосы. Шелковый шарфик на длинной жилистой шее. В ушах – малахит в черненом серебре, крупный, неровный, к нему же бусы, браслет, кольцо. Узкие брюки, свитерок в облипку, талия – предмет всеобщей зависти. Садилась в кресло и закручивала в узел длинные ноги. В длинных сильных пальцах – тонкая сигаретка. Безукоризненный яркий маникюр.
Кто-то говорил, что Ева – большая эгоистка.
В тридцать лет сделала аборт, от мужа, между прочим. Громко заявив:
– На черта мне дети? Посмотришь на всех на вас и расхочешь окончательно. Бьешься, рвешься на куски – сопли, пеленки – а в шестнадцать лет плюнут в морду и хлопнут дверью. Нет уж, увольте.
С этим можно согласиться, а можно и поспорить. Но спорить с Евой почему-то было неохота. Суждения ее всегда были достаточно резки и бескомпромиссны.
– А как же одинокая старость? – вопрошал кто-то ехидно.
