Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Мысль прятаться в кустах ежевики ей не очень-то улыбалась, поэтому Аннабель свернула налево, где в изгороди виднелся просвет, по всей видимости, ведущий на вересковую пустошь.

Пустошь. Огромное, восхитительное, величественное пространство, где все совершенно непохоже на Лондон.

Определенно, она не должна здесь находиться. Определенно-преопределенно, нет. Луиза пришла бы в ужас. Дедушка был бы в ярости. А бабушка…

Ну, положим, бабушка, скорее всего, рассмеялась бы, но Аннабель уже давно поняла, что ей не следует строить свои суждения о морали, исходя из бабушкиного поведения.

"Она задумалась, можно ли найти другой путь с пустоши на лужайку Троубриджей. В конце концов, владения у них большие, наверняка в живой изгороди множество проходов. Но пока…

Она посмотрела на лежащее перед ней открытое пространство. Как удивительно, что столь дикий уголок находится так близко от города! Здесь все казалось мрачным и полным жизни, воздух же был неимоверно свежим, она даже не представляла, насколько соскучилась по этой свежести.

И дело не только в чистоте — она знала, что ей не хватает чистого воздуха с первого же глотка мутного тумана, который в Лондоне почему-то считался пригодным для дыхания. Здесь в самой атмосфере чувствовалась какая-то изюминка, что-то прохладное и пряное. От каждого вдоха ее легкие словно покалывало.

Просто рай.

Она подняла голову, решив, что, возможно, здесь звезды будут сиять ярче. Не сияли. По крайней мере, не намного ярче, но она все равно замерла с поднятым к небу лицом, а потом медленно побрела прочь от дома, зачарованно глядя на узкий серп, пьяно повисший над кронами деревьев.

Такая ночь просто обязана быть волшебной. И была бы, если бы ее не принялся лапать человек, вполне годящийся ей в деды. Была бы, если бы ей разрешили надеть красное платье. Оно подошло бы к цвету ее лица гораздо больше, чем эта бледная пародия на розовый.

Ночь была бы волшебной, если бы ветер дул в ритме вальса, если бы шорох листьев превратился в щелканье кастаньет, а где-то в тумане ее ожидал бы прекрасный принц.

Конечно, никакого тумана не было, но ведь и принца тоже! Только жуткий старик, желающий делать с ней ужасные вещи. И ведь наступит время, когда ей, в конечном счете, придется их все позволить.

Ее целовали трижды в жизни. Первым был Джонни Метэм. Теперь он настаивает, чтобы его звали Джон, но когда он клюнул ее губами в губы, ему было не больше восьми — Джонни, да и только.

Вторым был Лоренс Фенстон.