Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Не сводил с птички сверлящего взгляда, думал о том, что пора кому-то выдрать упругий зад.

Так глубоко заблуждался и не подозревал, что мелкая пичуга уложит меня на лопатки своими аргументами.

– А что ты хочешь от меня, Ссашшин?! – не испугавшись моего тона и взгляда, птичка смело смотрела в ответ.

Официант принес нам чай и так же быстро исчез. Чашки звонко бацнули о блюдца. И замолчали, снова погружая наш угол в тишину.

– Жить, все больше прикипая к тебе? Любить все сильнее? Чтобы однажды ты все вспомнил и оставил меня?! Или жил рядом из-за чувства долга, а сам тосковал по другой? А если у тебя есть дети? Потом я совсем не смогу без тебя, Ссашшин… – Голос птички звенел, временами пропадая.

И дальше звучал вновь, будто неуверенный смычок елозил по струнам скрипки.

Только в этот раз смычок протыкал мне сердце. Снова и снова. Раня такими правосудными словами.

– Я останусь на чужой планете. Одна. Разбита. Сломлена. Мне нужно учиться, Ссашшин… Как знать, может, с нами это никогда не случится. Но мысли… страхи… Они сжирают меня.

Я так больше не могу. Жить только сегодняшним днем.

– Твой отец…

– Папа просто принял, о чем я его попросила, – смело отвечала она. – Ты сказал: «Живи своим умом и сердцем, Аделин». Я запомнила твои слова, Ссашшин. Вот живу. И выбираю… себя. Так будет лучше… для меня. Я нацелена на учебу. Мечтаю стать хорошим музыкантом. Играть не где попало, а в старинных театрах, музеях, концертных залах для тех, кто еще понимает живую музыку и верит в искусство. Если ты вспомнишь себя, будешь свободен, дашь мне уверенность, и я буду все еще тебе нужна…

Птичкин голос окончательно сломался.

Она, не стесняясь, молча плакала и вытирала мокрые щеки.

Я не мог сердиться на нее больше. Не получалось. Наверное, и хотел. Но не мог. Не после всех ее слов. Будь человеком, клялся бы, что подобного не случится. Но я шайрас.

Сгреб птичку в свои объятия, целовал, не обращая ни на кого внимания. Собирал губами слезы, жадно ласкал ее рот, беря про запас эти минуты. Подозревал, что не поможет, но не мог прекратить.

– Хорошо, Аделин. Я уеду. Займусь чем должен. А ты свершай свои дела. Я отпускаю тебя, птаха.

– Спасибо. Я люблю тебя, – шептала Аделин, продолжая плакать.

Молча кивнув, ссадил ее с себя и, не оборачиваясь, покинул кафе. На выходе нас ждал Роберти. Он передал мне мой багаж. Лететь до Проксимы мне все равно полагалось другим классом, экономом, как обычному пилоту. Коротко попрощавшись с охранником, полз ничего не видя дальше.

Я снова падал.