Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Когда умер старый библиотекарь, не стоял вопрос, кому доверить труды ученых, поэтов, философов. Этьен любил книги... И инквизитор, приезжая в монастырь, когда того требовали дела, всегда проводил время рядом с тем, кто пробуждал в нем счастье – крохотную искру, которая согревала душу.

– Знал... – повторил завороженно мужчина, позволяя пальцам удерживать запястье. – Сильно бьется?

– Сильно, – выдохнул библиотекарь. Глаза в глаза. Слишком близко. Они как будто были заключены в заколдованный круг, из которого поодиночке не было ходу – только вместе.

Это и пугало, и...

– Я уже и так с головой выдал себя, Этьен. Куда дальше? Ты... – Ксанте сорвался. Он знал это точно, но наклонился и коснулся губами губ юноши. Проклиная себя, ненавидя... понимая, что назад дороги не будет и что его маленький еретик, словно расцветший в ноябре одуванчик – такой же яркий, такой же тянущийся к свету, когда вокруг увядают последние краски осени.

Это было страшно и завораживающе одновременно – знакомое до безумия, до задыхания и острой тоски лицо.

.. ближе, чем вдох, дальше, чем край света. Болезненно-четкое осознание, что человек, который сейчас склонился к тебе, чтобы обжечь твои губы своим клеймом – не тот, о котором ты с томительной нежностью думал по вечерам. И – понимание, что несмотря на это...

Короткое касание, заставившее Этьена вздрогнуть всем телом. Неожиданно и ожидаемо.

– Я... нет... – расширившиеся в изумлении светлые глаза, пальцы, впившиеся изо всех сил в руку инквизитора, лучше всяких слов показывали истинную реакцию.

Ксанте сразу отодвинулся. Настолько сильно пальцы сжали запястье.

– Прости... Хотя лучше не прощай, не говори, не надо... – мужчина еще чувствовал вкус этих губ и пил их жизнь, и жизнь была прекрасна. А теперь... – Иди, ступай к себе. Наверное, монахов всех уже отпустили. Не стой... Я сделал дурно, что тебе сказал.

Этьену казалось, что он все еще ощущает чужие губы. И абсолютно прав он был тогда – все зависит от того, кто и кого целует.

– Вот сейчас возьму и правда уйду, – сообщил о своем в высшей степени похвальном намерении библиотекарь. Особой решимости в его голосе не наблюдалось, скорее, растерянность. Да и руку инквизитора он так и не отпустил.

Сердце до сих пор колотилось как бешеное, вторя горячему биению под кончиками пальцев, но собственная реакция удивила юношу пожалуй, даже меньше, чем реакция Ксанте – вот уж от кого он не ждал подобной...