Шляться поехал, — не удерживается Джин.
— Перестань, — устало говорит ему Чжун. — Дай брату время. Он многое перенес.
Джин откладывает десертную вилку и, поцеловав Ши Хека в щеку, поднимается к себе.
— Как ты сам? Новости совсем не радуют, — говорит Ши Хек мужу и подливает ему чая."
"— Ужасно. Он озверел. Теперь они ничего не стесняются. И днем и ночью орудуют. Он убивает всех, на ком хоть какое-то подозрение. Сегодня утром перед парком, недалеко от моего аппарата, раскопали новую братскую могилу. Отсеивает всех: и тех, кто на меня работал, и тех, кто из вне.
Мы еле успели последних отозвать. Но он их находит сразу же и казнит семьями. Вся полиция страны занята охраной, вместо своей работы, но и это не помогает. Их больше, и они как будто ничего не боятся. Я поражаюсь его людям. Они преданны до мозга костей, и на них нет управы. Это ад какой-то. Я уже не знаю просто, Ли прячется, и если так пойдет, я все-таки подам в отставку. Я просто не хочу про него около Юнги говорить, — Чжун просит у прислуги кофе и продолжает.
— Меня пугает Юнги. Будто он стал другим. И этот Юнги хуже того, кто вышел из этого дома пару месяцев назад. Не знаю, но я за него переживаю.
— Не стоит. Думай о своем враге. Юнги сам разберется. И он такой же, как и был: дерзкий, наглый и не считающийся ни с кем. Это, видно, его вариант борьбы с самим собой. Пусть лучше так, чем изображать труп наверху, — Ши Хек подсаживается ближе к мужу и обнимает его за плечи. Чжун с благодарностью принимает теплоту и заботу.
Домой Юнги возвращается под утро.
Всю ночь омега провел в новом для него баре, алкоголя из-за свежего тату он не употреблял, зато много флиртовал и даже обменялся номерами с парой альф. А еще подружился с двумя симпатичными омегами. Мин много шутил, смеялся и, вообще, будто того черного отрезка в его жизни и не было. А если и было, то это было с другим Юнги. Мин вспомнил свои беззаботные времена и то, что где бы он не появлялся, то привлекал внимание и становился душой компании. Уже сняв макияж и раздевшись до гола, чтобы зайти в душ, Мин замирает на секунду перед зеркалом, проводит подушечками пальцев по свежему тату и чувствует, как в груди, там где раньше было сердце, скручивается тугой комок.
Он сжимается, заставляет Юнги даже прогнуться от спазма, тянет вниз, к кафельному полу. Мин стирает тыльной стороной руки одинокую слезу, скатившуюся по щеке, с вызовом смотрит на свое отражение и пытается потушить все еще тлеющие угольки былой любви внутри.
— Ты не смеешь любить его.
