Должно быть, в тот момент, когда Милана выхватила у Тура пистолет, что-то во мне перевернулось. И, видит Бог, я бы сам с удовольствием пустил пулю в этого гадёныша. Сам. Но позволить сделать это ей… Никогда! Её мир и так пошатнулся, все её идеалы, её жажда справедливости. Марать же руки… Нет. Что угодно, но её никогда не коснётся ни кровь, ни грязь. Достаточно и того дерьма, в котором варюсь я сам. Милану я сохраню для себя такой, какая она есть — чистой девочкой с сапфировыми глазами.
Подойдя к постели, я положил руки ей на плечи и мягко помассировал кожу.
Она дёрнулась и резко развернулась ко мне лицом. Вскинула голову. Я хотел было снова дотронуться до неё, но что-то остановило меня. Её горящий голубым пламенем взгляд. В секунду руки мои вновь оказались на её теле, ткань платья затрещала под ладонями, бисерины посыпались на пол. Дорогой тончайший шёлк повис лохмотьями, но не успел я спустить платье ниже, она сама стянула его с плеч, разрывая то, что ещё оставалось целым. Лямка отлетела, нить бисера скользнула по коже и осыпалась к ступням.
Обнажённая по пояс, Милана принялась расстёгивать пуговицы моей рубашки. Резко, нетерпеливо, молча, словно бы спешила куда-то. Я понимал её. Слишком много грязи, слишком много слов и эмоций. Схватил её за запястья и дёрнул на себя. Она тут же впечаталась мне в грудь, платье её скользнуло ниже по ногам, оплело лодыжки. Ухватив за подбородок, я подтянул её к себе, смял пучок, беспорядочно вынимая из длинных волос шпильки. Несколько прядок упало ей на спину, остальные так и остались собранными.
Недолго думая, я запустил обе пятерни ей в волосы и растрепал остатки локонов. Запрокинув голову, она застонала в голос, её тёплое дыхание коснулось моего подбородка. Из груди её вырвался непонятный, клокочущий звук, похожий на глухой смешок, пальцы снова коснулись пуговиц рубашки. Глаза её блестели лихорадочно, словно она металась в бреду или была беспробудно пьяна, хотя я знал — нет ни того, ни другого.
— Хочу тебя, — горячо прошептала она и дёрнула последнюю пуговицу.
Не выдержав, та отскочила на ковёр. Милана же дёрнула рубашку с моих плеч. Та повисла жалкой тряпкой.
Меня снова скручивало от желания, но на этот раз оно было нездоровым, шальным. Оба мы были нездоровыми — как будто накопленное за день так и рвалось наружу. Облизнув губы, Мила уставилась на меня и снова подалась вперёд, на этот раз пальцы её коснулись пряжки ремня. Я накрыл её руки, помогая справиться быстрее, а после дёрнул вниз штаны вместе с боксёрами.
