Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Он с трудом боролся со сном, но ему хотелось сказать этой женщине то, что он совсем недавно, всего несколько минут назад, когда шагал по гремящему железом настилу баржи, понял сам. — Если бы я мог уйти служить сейчас, я бы избавился от инфантильности. Я хочу быть настоящим мужчиной. Чтобы ни одна женщина никогда не смогла подчинить меня себе. — Он провалился в теплую мягкую яму, но ему удалось выбраться оттуда и закончить свою мысль. — Женщина — настоящая отрава. Хуже мышьяка. Она хотела проникнуть в каждую мою клетку.

Но вот ей! — Ваня сложил из своих вялых пальцев некое подобие дули и, взмахнув ею два раза, пробормотал, теперь уже окончательно засыпая: — Хочу в Афганистан. Кровь… Это можно смыть только собственной кровью.

Он жил теперь на буксире, который курсировал между ближайшим портом и земснарядом, обеспечивая его работу. Домашним сказал, что устроился временно матросом на судно.

Близилась осень. По утрам над водой поднимался туман. Ваня вставал рано — работы было много, да последнее время он и не мог сидеть сложа руки.

Земснаряд стоял теперь напротив Плавней возле левого — противоположного поселку — берега. Буксир привез горючее и продукты для рабочих. Работы по очистке дна оставалось примерно на неделю. Буксир встал на якорь в том месте, где река делала поворот. Его маленькая команда построила в лесу шалаш и наслаждалась отдыхом на лоне природы. Ольга варила в закопченном ведре уху и пшенную кашу со свиным жиром, пекла в золе костра выловленных под яром раков. Ваня видел ее, удалявшуюся по тропинке в заросли, в обнимку с одним из молодых матросов.

Ее муж храпел в шалаше, прикрыв лицо фуражкой.

Он вернулся на буксир и принялся с ожесточением драить и без того сверкавшую чистотой палубу. Покончив с этим делом, нырнул прямо в тельняшке в воду и поплыл к земснаряду.

Там кипела работа. Гора мокрого песка на берегу росла с каждым днем, до неузнаваемости изменяя привычный рельеф берега. Ване это было по душе. Вместе с берегом менялась его жизнь, а следовательно, и он сам.

Ему хотелось поскорее стать другим.

Он старался не думать об Инге — ему казалось почему-то, что ее нет поблизости, что она куда-то уехала. Она снилась ему каждую ночь. Эти сны распаляли его плоть. Он не мог защитить себя от них, и каждый вечер его охватывал ужас оттого, что какая-то часть его существа трепещет в предвкушении этих ночных оргий плоти. Как-то он попробовал выпить на ночь водки, но она, видимо, оказалась плохой, и его просто вывернуло наизнанку.