Судья, тот же, что был в предыдущий мой раз, осмотрел нас и дал отмашку:
— Начинайте!
Гундулф не был бы немчурой вшивой, если бы сразу не ломанулся в атаку. Я не был бы русским, если бы не отработал от защиты. Сегодня выпендриваться не собирался, не тот случай. Противник серьезный, Это было видно по тому, как держал щит и гладиус, как следил за мной поверх обитой железом, верхней кромки скутума, по четким, выверенным движениям. Когда сблизились, я разглядел за защитной решеткой его водянисто-голубые глаза, которые, не мигая, следили за мной, в первую очередь за саблей.
Я тоже не упускал из виду его гладиус, вылетавший справа от щита. Несколько резких обманных движений и следом быстрый дальний выпад, от которого я уклонялся или отбивал плашмя сильной третью сабли. Германец напирал, я отступал, заходя за его правую руку, заставляя поворачиваться, и изредка пытался уколоть. Каждый раз острие сабли натыкалось на щит или железный наруч из двух частей на правом предплечье. Спереди противник закрыт броней и щитом, которым он тоже пытается ударить меня снизу по подбородку или сверху по ступням.
Пока что успеваю вовремя отскочить. Я мог бы, конечно, располовинить саблей шлем вместе с тем, что в нем, но это было бы нечестно, что ли, и не зрелищно, начиная со второго раза.
Так мы и кружили, ожидая, когда кто-нибудь совершит ошибку. Теоретически это работает на меня, как менее нагруженного, но германский лось не ведал, что такое усталость. Видимо, его взяли от сохи на время, а в своей лесной деревне привык к тяжелому физическому труду.
Зрители начали скучать, свистеть, орать, Больше оскорблений звучало в мой адрес. Обзывали красочно. Трус — самое простенькое из них. Они заплатили деньги не за то, чтобы смотреть наши пируэты. Я старался не обращать на них внимания. Зато немца свист злил. Насчет криков не уверен. Латынь он вряд ли знает. Хотя ругательства обязан был изучить за такую продолжительную карьеру гладиатора.
Спешка и однообразный алгоритм и подвели германца.
Он делал три ложных выпада, один опасный, четыре ложных, опасный и заходил на следующий круг, иногда сбиваясь и повторяя троечку. После очередной четверки я заранее зашагнул за его правую руку и рубанул елманью по единственному открытому месту на ней — пальцам, державшим рукоятку гладиуса. Удар был короткий и эффективный. Два пальца из четырех, попавших под удар, упали на сухую серую землю, и безымянный повис на окровавленном кусочке кожи.
