Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

После Дининых признаний в любви к ее любимому Ася ничуть не разуверилась в любви Павла к ней, – да и почему бы ей разувериться?.. Лучше бы, конечно, Дина безответно влюбилась в кого-то другого, – бедная Дина нарушала ее счастье своим несчастьем, но Ася была готова всем сердцем жалеть сестру, но...Но Дина, Дина!.. Это же просто немыслимо, нелепо, уму непостижимо, что она вытворяет!.. Она же ничего не понимает! Не понимает, что должна быть несчастна, что Павел свой выбор сделал. Дина ведет себя так, как будто у Павла есть ВЫБОР, неуклюже кокетничает, присаживается рядом, улыбается, рассказывает ему о чем-то, как будто специально не замечая, что нет никакого любовного треугольника, а есть «третий лишний».

Ася сознавала, что Дину нужно еще больше пожалеть за наивность, за слепоту, за то, что та действует как неуклюжий плюшевый медведь в кукольном домике, который, не замечая переполоха, весело усаживается на головы изящных куколок. Она стыдилась своего невеликодушия, но ничего не могла с собой поделать, – сестра стала ей физически неприятна.

Дина всегда была для нее тем же, что и она сама, а теперь вдруг стала чужим, отдельным от нее существом, и она никак не могла обнять ее, прижать к себе, погладить.

На Надеждинской всегда были люди, – если не гости, то ночующие знакомые и родственники, всегда звучал смех, разговоры, и на фоне разнообразной жизни не сразу стало заметно, что Ася с Диной постепенно начали друг друга избегать. Под каким-то прозрачным предлогом – нежелание беспокоить Асю с Лилей поздними приходами с работы – Дина перебралась ночевать в самую дальнюю комнату, предпочитая мерзнуть, чем быть рядом с сестрой.

Фаина, всегда так въедливо вникающая во все подробности быта, прежде тщательно вымеряла бы температуру воздуха в обеих комнатах, переночевала бы под каждым пледом и одеялом, проверяя их сравнительную теплоту, и только потом разрешила бы или не разрешила, но сейчас она только пожала плечами – делайте что хотите.

Единственное, чего сестры действительно хотели, это скрыть от матери свое соперничество, – обеим было невыносимо перед ней стыдно, как будто, полюбив одного и того же человека, они совершили какое-то семейное предательство.

Конечно, девочкам не удалось бы долго обманывать Фаину, но после отъезда Ильи Марковича в Белую Церковь Фаина и сама ослабила свою семейную хватку. Она ждала известий об отце и брате, известий не было, и в это время вся семья как будто немного разбрелась, развязалась – у детей была своя драма, у взрослых своя.