Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Звонил ли он, если звонил — что говорил? Это было обо мне? Он переживал? Ему сказали, что мне стало плохо? О чем подумал Лука? Он теперь тоже думает, что я беременна?

Снова погрузившись в свои мысли даже не заметила, что замерла с полной ложкой каши у моего рта. Со стороны, наверное, смотрелась как больная. Но никто из мужчин ничего не сказал, не показал даже взглядом своей озабоченности.

Ханзи сел рядом с кружкой мятного чая, аромат которого бодрил и поднимал настроение. Я втянула его запах, грудь все также сжимали невидимые тески, которые не давали двигаться.

Нужно успокоиться, если я в доме отца Луки, а не распятая в подвале, значит не все так плохо.

Можно ли так страдать от разлуки с тюремщиком?

Пора было сказать хотя бы себе правду, я чувствовала что-то нездоровое до разрыва аорты к этому мужчине. Необъяснимое притяжение, не отпускающее меня с момента первой нашей встречи. Лука был прав, мне понравился этот сильный мужчина, с первого взгляда на него. Там в клубе, когда Ира рассказывала о его загадочной личности, я не могла оторвать взгляда от его глаз, которые могли быть как теплым океаном, так и грозовой тучей.

Они меняли оттенок от его настроения, не выдавая эмоций.

Трудно было назвать больное чувство, живущее в моем сердце, находящееся где-то посередине между любовью и ненавистью. Я не подозревала, что на такое способна, что могу и душой и телом погрузиться в жизнь другого человека, раствориться, меняться, подстраиваться под него.

Во взрослой жизни я была лидером: на работе, дома, с друзьями.

Теперь я боялась говорить, потому что не знала, какие слова будет правильно сказать, а о чем промолчать?

Лука Гроссерия подавил меня. И, к моему глубокому сожалению, я не была расстроена этим фактом.

Майлз.

Невыносимо держать это все в себе. Из-за этого минуты превращались в часы, делая невыносимым ожидание. Захар позвонил еще вечером, рассказав об обмороке Алисы, что она просто в отключке от нервного истощения. Врач сможет осмотреть ее только завтра при условии что протрезвеет.

Я не мог сказать об этом Луке вечером же, потому что он взял с меня слово. И я не хотел подвергать операцию риску, потому что он мог выйти из себя, а Лука в гневе был невероятно жесток и опрометчив. Почти не спал всю ночь, переживая и мучаясь, пришел к выводу, что когда все закончится — скажу сразу же. Он не захочет слушать, возмутится, что нарушил слово данное ему, а потом убьет, что я молчал так долго. Так или иначе, при любом раскладе, я останусь крайним.