Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Я никогда не лечился от алкозависимости и твой муж не поддерживал меня тогда, не жил со мной в том санатории…

– А где же ты был? – ещё не веря в услышанное, ошарашенно спросила я. – Я же две недели ездила поливать твои бегонии…"

"– В Краков летал, на конференцию… – недоумённо обронил он, а я обидно рассмеялась. Так, что сама испугалась этого истеричного смеха.

– В Краков? – ещё давясь весельем, переспросила я. – Вась, откуда у тебя деньги на заграничные поездки, ты живёшь в бабкиной квартире, пьёшь самогон…

– Если я живу в задрипанной квартирке с советским ремонтом, если ты меня всегда видела в затрапезном виде, если я не шастаю каждый день в офис, это не говорит, что я нищий, – раздражённо и зло выдал он.

А я умолкла. – Ты ведь даже не знаешь, чем я занимаюсь, но свято веришь, что я прозябаю впроголодь… Ах да… Миша же тебе рассказывает, что помогает мне… Алис, он не мне помогает, он любовницу свою содержит…

Я обхватила себя руками и стала медленно раскачиваться. В голове не укладывалось, я отказывалась верить в то, что уже два ношу ветвистые, щедро взращённые витаминами кальция и супружеским блудом рога.

– Или полгода назад он ездил в Екатеринбург договориться о сотрудничестве… Нет, Алис…

Спиридонов сыпал фактами, датами. А я шептала себе внутри: «Только попробуй разреветься…» Миша никогда не хотел детей. У него с этим сложно, он не готов был. Отговаривал меня. Даже собаку подарил, чтобы потренировалась. Но всё равно всегда подчёркивал, что не хочет детей. А тут оказывается…

– Зачем этот цирк с двойным свиданием? – невпопад спросила я.

– Я надеялся, что он сольётся… – Вася так же сидел напротив меня, только голову запрокидывал к стене и изредка ударялся ей. – Или не сольётся, но я наберусь смелости всё рассказать… Он попросил его прикрыть в этот Новый год. Хотел уехать за город… Тогда я понял, что больше не могу… Не хочу в этом участвовать…

– Уходи, Вась…

***

Василий ушёл. В другую комнату. А через час вернулся и попробовал закинуть меня на кровать. Я не сопротивлялась.

Сама встала и залезла под одеяло. К двум часам ночи он снова явился и стал пихать в меня таблетки. Вот тут проявился мой бунтарский характер. Пока примерялась, как ловчее украсить его запястье цепочкой своих зубов, он извернулся и засунул успокоительное мне в рот. Зажал его. Пришлось глотать. В четыре утра на прикроватной тумбочке материализовался чай. А в шесть я уснула. То ли боль поутихла, то ли переквалифицировалась в злобу, а злиться всегда приятнее выспавшись.