А когда умер ее любимый муж Альберт, с которым она при жизни, как собака, «лаялась» вечно, то она замкнулась в комнатах Виндзорского дворца со своими собачками, людей не желая видеть, и они ей огромным утешением служили в тяжелую минуту. Катерина Медичи не расставалась со своей борзой, подаренной ей зятем Генрихом IV, что не мешало ей вечно его убийства планировать."
"Людовик XIV своим любовницам, кроме дворцов и драгоценностей, дарил собачек. На прощание с первой своей «любовью» Марией Манчини он подарил ей собачку.
И такую же собачку бросал на колени другой своей любовнице Лавальер, к которой уже охладел, говоря: «Это общество вас должно устроить», — и направляясь в апартаменты к третьей — Монтеспан. Борзые Карла IX имели комнаты, обитые персидскими коврами, а сидели на атласных подушках. Этот французский король самолично кормил своих песиков, оставляя на это время даже самые неотложные дела, говоря: «Собаки не люди, ждать не могут». Любовь к собачкам у Фридриха Великого достигла такой степени, что он в старости как бы идентифицировался с ними: спал с ними в своей постели в меховых сапогах и рубахе, не мылся, не переменял белья.
А какие душещипательные и даже страшные истории были связаны с четвероногими любимцами, жившими при монарших дворах! Собачки даже жизни монархам спасали. Вот перед нами королева Изабелла Баварская, ревнивая жена французского короля Карла VI — Безумного, решив избавиться от его любовницы, посылает к ней в апартаменты голодную тигрицу Империю.
И ждет за дверьми, когда же голодный тигр загрызет ненавистную фаворитку сумасшедшего короля. А в схватку с тигрицей вступила собака Майор и вышла из нее, хотя и полумертвая, с оторванными ушами, победительницей.
Собачка Генриха IV вцепилась в хозяина и не хотела выпускать его из дворца в памятную Варфоломеевскую ночь, когда было убито двадцать тысяч гугенотов. Собачки сопровождали своих венценосных хозяев до самого конца. Вот уже и обезглавили Марию Стюарт, уже лежит на эшафоте ее труп, как вдруг…
Впрочем, дадим слово замечательному писателю Стефану Цвейгу: «Бледная, как мел, уже безразличная к земной суете, голова поглядывала вытаращенными глазами.
Еще четверть часа дрожали в конвульсии уста, которые с нечеловеческой силой еще недавно давили в себе страх, свойственный каждому существу. Уже среди глухого молчания собираются молодцы уносить мрачный труп, как вдруг что-то начинает шевелиться под юбками.
