Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Осторожно ступил на первую ступеньку, стал подниматься. Шел верно — комнатка-келья Ксении Евграфовны была на втором этаже. И как только ночной гость на этот этаж поднялся, внизу стукнула дверь, которую один из луканинских работников наглухо запер, в разных концах коридора чиркнули спички, вспыхнули, разгораясь все ярче, фонари, и Цезарь, кинувшись назад, налетел прямиком на Захара Евграфовича, который заступил ему дорогу. Не раздумывая, Захар Евграфович выстрелил из револьвера, целясь Цезарю в ногу.

Тот на бегу рухнул на пол, извиваясь от боли, но и в этом положении пытался, вскинув руку, взвести курок револьвера, чтобы выстрелить. Не успел. Навалились подоспевшие луканинские работники, вышибли из руки револьвер, скрутили Цезаря и поволокли вниз по лестнице, пятная ступеньки разводами темной крови.

Захар Евграфович спускался следом, стараясь не наступать на кровяные пятна. Спустившись, коротко приказал:

— В каморку его, к Агапову. И тряпки прихватите, ногу перевязать.

Когда Цезаря утащили, он вышел на крыльцо и остановился под ветром, даже не ощущая его. Руки вздрагивали. Гулко бухало в груди сердце, а дыхание обрывалось, как после долгого бега. И еще он ощущал в себе тупую пустоту, никаких чувств не испытывал: ни радости, ни злорадства, ни удовольствия, ни ненависти — ничего, кроме пугающей пустоты. Перегорел, один пепел остался, а пепел, как известно, заново не вспыхивает.

В каморке Агапова луканинские работники перетянули жгутом простреленную ногу Цезаря, чистыми тряпицами перебинтовали рану, а заодно, для полного набора, связали руки.

Посадили на лавке, как раз в угол, чтобы он не завалился на сторону, и отошли, безмолвно поглядывая на хозяина — что дальше делать? Кивком головы он показал им на дверь. Работники вышли, в каморке стало хорошо слышно, как в стены и в окна бьется ветер. Агапов тронул свою коляску, подкатился ближе к Цезарю, долго его разглядывал, а когда разглядел, спросил сочувственным голоском:

— Что, сизый голубь, отлетался?

Белое, бескровное лицо Цезаря перекосилось, словно от судороги, он дернул связанными руками, будто хотел разорвать веревки, и четко выговорил, как сплюнул:

— Отползи, старая гнида, не воняй!

— Ну, посердись, посердись, — добродушно отозвался Агапов, — в твоем положенье, милок, только и осталось, что сердиться.

Захар Евграфович молчал. Смотрел на Цезаря и молчал.