Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

За тот месяц, что три лекарских помощника провели в домике у Скалы Ибрагима, перестраховываясь, чтобы не занести чуму в Исфаган, Роб много написал, завершив подробный отчет о проделанной ими в Ширазе работе.

В отчете он прямо указал, что два других учащихся спасли ему жизнь, и описал все это с теплотой и чувством благодарности.

– Карим тоже? – напрямик спросил Ибн Сина, когда они с Робом остались наедине.

Роб замялся – ему казалось неловким давать оценку товарищу– учащемуся. Но все же он сделал глубокий вдох и ответил на вопрос:

– Вполне возможно, что ему не везет с ответами на испытаниях, но уже сейчас он отличный лекарь, спокойный и решительный в трудных обстоятельствах, очень заботливый по отношению к тем, кто страдает от болезней.

Ибн Сину, казалось, такой ответ обрадовал:

– Ну, а теперь отправляйся в Райский дворец и доложи обо всем Ала-шаху. Царю не терпится узнать подробности того, как сельджуки осаждали Шираз."

"Зима шла к концу, но еще держалась, и во дворце было холодно.

Тяжелые сапоги Хуфа стучали по каменным плитам темных коридоров, Роб следовал за ним.

Ала-шах восседал за огромным столом в одиночестве.

– Явился Иессей бен Беньямин, о великий повелитель, – доложил Хуф, шагнул в сторону, и Роб простерся ниц перед шахом.

– Можешь посидеть со мной, зимми. Только натяни скатерть на колени, – распорядился шах. Роб подчинился, и его ожидал приятный сюрприз: под столом на полу была решетка, через нее проходил приятный теплый воздух, нагретый жаровнями на нижнем этаже.

Роб знал, что на повелителя нельзя смотреть ни слишком долго, ни слишком пристально, однако уже успел заметить, что на базарах не зря болтают о распутстве шаха, который совсем не знает удержу. Глаза Ала ад-Даулы горели волчьим огнем, а щеки на тонком, орлином лице обвисли – несомненно, в результате частого неумеренного употребления вина.

Перед шахом на столе лежала доска, разделенная на чередующиеся темные и светлые квадраты и уставленная костяными фигурками искусной резьбы.

Рядом стояли кувшин вина и чаши. Ала-шах наполнил обе чаши, быстро осушил свою.

– Пей, пей, ты сейчас станешь у меня веселым евреем. – Красные глаза шаха смотрели на Роба повелительно.

– Я покорно прошу великодушного позволения не пить. Меня вино не веселит, о великий повелитель, меня оно делает мрачным и драчливым, а потому мне не дано наслаждаться им, как дано людям более счастливым.

Теперь он завладел вниманием шаха.