Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Юная, обнажённая, такая прекрасная, окрашенная следами укусов и поцелуев. Залитое слезами лицо и пересохшие от криков губы, умоляющие о пощаде — такой была Сонечка в ту ночь.

Я знал, что творил зло, но не мог остановиться. Должен был, но не мог.

— Герман! Пожалуйста, не надо! Ты не в себе. Опомнись! Это же я, Соня! Твоя сестра!

— Конечно, это ты. Наконец-то это ты, — шептал я, стирая слёзы с заплаканных покрасневших щек.

Я резко открываю глаза и сажусь на пропахшей кровати, озираясь по сторонам. Я вновь проснулся от крика.

Пытаюсь сообразить: кричал сам или же Соня из моего сна?

Я не знал ответа на этот вопрос, но точно знаю, что в полной мере заслужил всё то, что со мной происходит: и ночные кошмары, и одиночество, и боль в сердце. И преследование полиции. Я должен сдаться с поличным, прийти и понесли наказание, но слишком труслив для этого. Я никогда не мог сидеть в клетке. Я готов даже к линчеванию, но не к тюрьме.

Какое-то наказание я все-таки должен буду понести.

За то, что предал.

За то, что не рассказал о своей одержимости, которая преследовала меня с той первой встречи.

Знать бы, что она готова к той силе эмоций, что я хочу на нее вылить, заковать в цепи похоти и страсти. Никуда не отпускать… Знать бы, что хоть немного ей дорог не как брат, тогда бы и ошибок можно было избежать.

— Герман, мне подходит эта юбка? А белье какое под него одевать? Ты же знаешь, маме нет до меня дела. Помоги? — она стояла в дверях своей девичьей комнаты, и я понимал, что если поведусь, то окончательно потеряю разум.

Утону. Умру. В ней.

Так и случилось. Я смотрел, как она готовится на свидание с другим, а вечером драл другую. Кричал любимое имя и выл, изливаясь в резинку.

Я потёр лицо руками, нащупал сигарету, чиркнул и тут же затянулся, падая на подушки и наблюдая, как надо мной клубится дым.

И в нем она. Такая невинная, такая наивная. Хихикала, когда просила застегнуть ей платье, хихикала, когда случайно задевала твердый как сталь член.

Скорее всего даже не понимала, почему я резко выдыхаю. Как от боли.

— Тебе больно, Герман? Я могу помочь?

Можешь. Своими руками, ртом, узкой, как перчатка дыркой.

Я должен был уже тогда взять ее за волосы, нагнуть и показать то, что так ее веселило. Чтобы перестала смеяться и начала сосать. Но собственная тупость и страх перед отцом, а главное безденежьем, которым он грозился, сделали своё дело. Я потерял её.

Еще пара затяжек и легкие заполняются дымом.