Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Правом данным мне императором я, принц Людвиг Бейтский, обвиняю вас, граф и графиня Оттониские, в государственной измене и приговариваю к смертной казни с безотложным приведением в исполнение, — он поднимает руку, в которой продолжает зажимать светящуюся печать, и над его головой начинает проступать образ воздетого к небу призрачного меча.

Глава 46

Что?

Столько пафоса, а на правосудие совершенно не похоже. Я смотрю на меч, который обретает материальность, не теряя магического сияния. Сознание совершенно не хочет принимать мысль, что сейчас принц нас просто убьёт, но с трудом она пробивается в разум, и я отставляю ногу назад, но так и не делаю шага.

Бегство не спасёт.

Багряно-фиолетовое сияние подсвечивают серебристо-белые блики, будто в клубах сияния сверкают молнии. Блики отражаются на лезвии. И, наконец, над мечом появляется изображение золотой короны.

— Карр! — слышу я.

На подоконник приземляется попугай, и по крику я признаю — тот самый, наш.

Когда я видела его в последний раз?

Разве он не остался с другими священными птицами?

Попугай закрывает крылья и склоняет голову к плечу, и если в самое первое мгновение я обрадовалась, что он нам поможет — хотя понятия не имею, чем птица, пусть и волшебная, может помочь — то очень быстро осознаю, что попугай будет зрителем.

И вроде бы нет причин на это злиться, но такое зло берёт. Я аж плечи расправляю и гордо поднимаю голову. Больше-то я ничего не могу сделать.

Внезапно я ощущаю толчок и чудом не падаю. Восстановить равновесие удаётся на втором шаге.

Я запоздало понимаю, что это Гарет меня оттолкнул.

— Неповиновение?! Бунт?! — принц смотрит потрясённо.

— Принять казнь? Какой смысл, ваше высочество?

Гарет закрывает нас щитом.

Пелена непрозрачная как тёмно-зелёное бутылочное стекло, но призрачный меч, как и сияющая корона хорошо видны. Навершие центрального зубца короны отбрасывает слепяще-золотой блик на кончик воздетого меча, и вспышка срабатывает будто спусковой крючок. Меч взмывает ввысь, почти что касается ободка короны, но, так и не коснувшись, рубящим ударом обрушивается вниз, на щит.

Я вскрикиваю.

Мне до одури страшно за Гарета, за то, что я ничем не могу ему помочь.

И у меня, как в дурном анекдоте, перед глазами проносится вся моя прошлая жизнь. Та, забытая. Сперва осколки воспоминаний высыпаются на меня, будто кто-то вывернул над головой мешок, хранивший расколотые вдребезги розрозненные эпизоды прошлого.

Осколки впиваются в разум, кадры прошлого нестерпимо яркие.