Разве вы не могли найти в жизни более благородного и достойного вас занятия?
— Все дело именно в том, что не мог, — почти с отчаянием произнес Кэшель. — В этом все несчастье моей жизни.
Лидия недоумевающе подняла на него глаза, но ничего не сказала.
— Вы не можете понять этого? Так я вам расскажу, как сложилась моя жизнь. Можно мне сесть?
Он давно уже встал от возбуждения во время разговора и бегал по комнате. Лидия указала ему на стул около себя."
"— Я не думаю, чтобы ребенок мог быть более несчастным, чем я был в своем детстве, — начал он.
— Моя мать была — продолжает быть и сейчас — актрисой. Вот одно из первых моих детских воспоминаний: я сижу на полу в большой комнате, где перед огромным зеркалом она, жестикулируя и произнося какие-то пугающие меня слова, разучивает свою роль. Я боялся ее, потому что она часто и больно меня наказывала. Я до сих пор ничего не знаю о своем отце или о других моих родственниках. Однажды, когда мне было уже лет восемь, я спросил ее, где мой отец. Она жестоко побила меня тогда, и я остерегался уже вторично спрашивать ее об этом.
Она была еще совсем молода, когда я был ребенком. Сперва я считал ее небесным ангелом, несмотря на свой страх перед ней. Я бы навсегда сохранил любовь к ней, если бы она занималась мной и была нежна ко мне. Но ничего этого не было. Когда я немножко подрос и стал понимать, что она не любит меня, я перенес свою привязанность на наших служанок. Но они менялись у нас каждые два месяца из-за невозможного характера моей матери. Только одна старушка, бывшая моей кормилицей и няней, пробыла у нас почти все время, пока я жил дома.
Вы понимаете, что воспитание, которое могли мне дать эти служанки, не отличалось изысканностью. Они привили мне дурные манеры и низкие вкусы. Моя мать, хотя и не занималась серьезно моим воспитанием, всегда наказывала меня за это, и мы с ней ссорились все время, пока прожили вместе. Мы стоили, вероятно, друг друга: я был дерзок и упрям, она — вспыльчива и капризна. Вы представляете себе, какие сцены происходили у нас.
Нередко обед наш начинался с того, что она била меня большой суповой ложкой по голове, гоняясь за мной по всем комнатам, а кончался тем, что она сажала меня на колени, ласкала, называла своим дорогим сыночком, обещала мне всяких игрушек. Впрочем, нежности бывали между нами реже, чем ссоры и драки. Скоро я научился льстить ей и подлаживаться под ее капризы, чтобы избежать колотушек, и стал, как вы легко поймете, негодным и несносным мальчишкой.
