Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Поначалу не обращаю внимания, а потом ощущения усиливаются, и мне становится не по себе. Я ведь не была на холоде и отогревать мне нечего.

Странно.

Оглядываюсь по сторонам. Пока аристократы увлеченно обсуждают нюансы будущего соглашения с дикарем, так и не севшим за общий стол, тайком вытаскиваю руки из-под стола и… цепенею.

Мои кисти охвачены зеленой дымкой с мерцающими неоновыми точками.

Едва сдерживаю крик.

Напрасно пытаюсь смахнуть, соскрести с себя странную хрень, что ползет по моим рукам, подбираясь к запястью.

Ее ни остановить, ни убрать не получается. За зеленой дымкой продолжает расползаться покалывание.

Я не понимаю, что происходит и что делать не представляю.

Кричать? Звать на помощь?

А вдруг эта зеленая штуковина здесь не в почете, и меня упекут в казематы? Вдруг подобное случается только у иномирянок? А что, если так проявился побочный эффект от отравы? В моем мире наступил бы анафилактический шок, а в этом — предсмертному состоянию предшествует зеленая дымка. Тогда без помощи извне я просто напросто умру!

Самое ужасное, пока паникую и судорожно выбираю вариант действий, зеленая гадость подбирается к локтям.

Как бы я не пряталась, как бы ни жалась к столу, скоро ее будет не скрыть от окружающих. Или не прятать надо, а наоборот скорей кричать: «караул, помогите»?

— Ника! Что с тобой? Ты совсем бледная, и сердце частит, — замечает Кейрон, внезапно присаживаясь рядом. — Я прикажу слугам отвести тебя в спальню.

Что ему ответить не знаю. В черных, расширенных зрачках собеседника замечаю, как в зеркале, зеленое мерцание.

Опускаю взгляд на свои плечи и окончательно теряюсь. Голубые рукава платья полностью спрятались за дымкой, и теперь она подползает к ключицам.

Выбирать больше не из чего.

Я спалилась.

Глава 9

Йемрен

Я не помню, когда его голос добрался до моего сознания. Минуту назад? Час? Или раньше? Сначала я уловил знакомый запах, запах друга, и вцепился в него жалкими ошметками разума. Искал свежесть мяты с ноткой озона в кромешном хаосе и сквозь агонию боли шел к нему, как на свет маяка.

Долго ли? Не знаю.

Знаю лишь, когда голос и запах сошлись в одной точке, я сделал судорожный вдох и открыл глаза. Точнее, глаз. Из двух рабочим оказался только один.

В полумраке вонючей каморки, пропахшей кровью, потом и сыростью, стояло трое мужчин. О правую стену опирался седовласый сухарь, сморщенный, как старое яблоко. Слева от меня мой верный друг возюкал гнилое сено носком начищенного сапога, напевая знакомую мелодию из детства.